top of page

Татьяна Бугримова

​

Ещё лучше одевать будем!

 

«Школьные годы чудесные». Да, чего только не было! Особенно нравилось нам, девчонкам, нравиться мальчишкам. Мы в пятом классе, парни на пару лет старше. Гуляли, таскались по весенним астраханским дворам, где уже в начале апреля зацветала сирень. Нет, даже не целовались - куда там, в таком детском возрасте! Нет, может, кто и да. Но я точно нет. Как сейчас помню.

 

И очень нравилось красиво одеваться. Тогда как раз было начало девяностых, и уже стала появляться какая-то яркая и нестандартная одежда. А туфельки! Мне купили сразу три пары по моей настоятельной просьбе: глубокого тёмно-сиреневого цвета, ярко-алого, и кипенно-белого! Папа никогда не мог отказать мне в моих девичьих капризах.

 

Щеголяла я в них по школе, только успевала цвета менять. 

 

Ещё была у меня иссиня-черная шерстяная плиссированная юбка до колен и совершенно чудесная вязаная жилетка благородного тёмно-бордового цвета. А на ней с лица вывязан был какой-то необыкновенный цветок: листья по форме напоминали лилию, а цвета каждого листка были такими яркими, что глаз невозможно было оторвать: один - малиновый, закатный, другой желтый, солнечный, третий ангельски-розовый.

 

И вот прихожу я однажды в школу, вся такая нарядная, и на перемене ко мне подходит одна девица из старших классов, года на четыре взрослее меня, и с претензией мне так, безо всяких предисловий, выдаёт:

- Ещё раз так оденешься, изобьём тебя.

Я обалдела целиком и полностью. Испугалась немного, что уж скрывать. Тревога поселилась в моей детской наивной душе. Мир мне представлялся столь же прекрасным как та лилия на моей тёплой прекрасной безрукавке, а тут такое!

 

Пришла после школы домой, расстроенная. Кое-как дождалась вечера, когда с работы возвращались уставшие за день родители. Они тогда только-только начинали постигать азы предпринимательской деятельности.

И тут я им это и вывалила: всю свою тревогу, переживания и страхи.

Мама засуетилась, занервничала, закричала:

- Правильно! Нечего выделываться! Скромнее надо быть! Ишь, вырядилась! Об учёбе нужно думать и о порядке в квартире. На даче траву с большим рвением рвать, а не шмотками щеголять!

Так мне обидно и неприятно стало! А хотелось-то просто поддержки. Или чтобы просто пожалели, наконец.

 

Отец молча слушал тираду матери, а потом встал и с очень страшным лицом не громко, но твёрдо и безапелляционно заявил:

- Ещё лучше одевать будем! Пусть только тронут!

Такая вот она была, отцовская любовь ко мне, к драгоценной своей дочке.

 

Надо ли говорить, что одевалась я впоследствии так же ярко, и никто подойти ко мне не посмел. Да, и в дальнейшем в жизни я никогда ничего и никого не боялась.

Лариса Кеффель

Что я помню об отце

Рассказ

 

Сколько я себя помню, отец всегда был рядом. Он много работал на руководящей должности, поэтому приезжал только вечером. Я ждала его возвращения и выглядывала из окна, когда внизу хлопала дверца служебного автомобиля. Мне было приятно, что машина останавливалась около подъезда и отец, проходя мимо бабулек, сидящих на лавочке, всегда здоровался и заслуживал одобрительные кивки. «Начальник какой-то!» — шушукались наши эксперты, сканирующие, как рентгеном, всех жителей дома и их гостей. Только шлагбаума не хватало и документы не просили показать для пущей важности. А так…. Всё было серьёзно. «Вы к кому? А! На пятом этаже живёт!» И, вопросительно переглянувшись друг с другом, сверив информацию, мол, знаем-знаем, давали добро несколько оробевшему посетителю.

Поджарый, довольно высокий, серьёзный, импозантный, в безупречно отутюженном мамой костюме... Помню все его галстуки. Запах его одеколона. Его крема после бритья. Девочке особенно важно иметь отца, как образ будущего мужа, как пример. Мой пример был идеален. С тех пор я мужчин воспринимаю, отбираю подсознательно исходя из того, похожи ли они на отца или нет. Он был красив: тёмные волнистые, по-деловому коротко подстриженные волосы, классический профиль. Карие глаза. У него был красивый загар. Какой-то итальянский, хотя я ещё тогда и итальянца-то живого не видела.

А я была похожа на маму. Мне это не нравилось, и я всю жизнь сожалела о том, что пошла не в его породу, не взяла его красоты и его ума. Даже, помнится, в подростковом возрасте маме высказывала своё «фэ»! Почему я не похожа на отца? И брат, на четырнадцать лет меня старше, и я были светлые, русые. Какие-то мамины. Я презрительно называла нас про себя «помоишные». Не получились породистые. Таких полно. Мама была красива, но, на мой тогдашний взгляд, совсем обычная, с русской стандартной красой.

Никто из нас, отпрысков, даже близко не приближался к его интеллекту. У отца было два высших образования. Он окончил один из лучших московских технических вузов — МАИ — и юридический, а я была тупая в математике до невозможности.

Я сейчас уже давно оставила позади бальзаковский возраст, и только несколько лет назад начала интересоваться законами физики, да и то это мне понадобилось для романа. Я, видите ли, пишу. Вот такой ещё фикус-пикус. Один знакомый коллега заметил мне, что мы не писатели. Мы — пишущие. Для писателей опоздали. Там толкаются помоложе. Понапористее. А мы крутимся, как в галактике, где-то на самом дальнем витке, вираже. Поэтому крутимся быстрее, но бестолковее. Пришедшие в литературу бог его знает почему. Кто от скуки, кто от неудовлетворённого честолюбия, депрессии, одиночества. Переполненности души. Да кому она на фиг сдалась, душа эта? Что мы можем предложить человечеству? Печальные отголоски загубленной жизни? Свои мелкие, никому не нужные ошибки, отвергнутых возлюбленных, загубленных детей? Дилетанты. А может, я просто завидую.

Но продолжим. Рассказ-то не обо мне, а о моём отце. И даже не рассказ, а скорее зарисовка, импрессион… Впечатление. Да. Именно впечатление. Обрывки. Вспышки, которые остались в моей памяти. Но отец настолько пророс в моё сознание, такая это была крепкая стена, что я была одним фактом существования отца рядом со мной защищена в детстве, подсознательно всегда ощущала эту его силу, мощь его личности! И любовь… Любовь к маме, к нам. Эта тёплая волна любви затапливала всё вокруг. Ласкала, согревала нас невероятно глубоко, и, несмотря на то, что он трагически ушёл из жизни, когда мне только-только исполнилось двадцать, я навсегда осталась совершенно окутанной им, его любовью, и абсолютно уверенной, что только такого, как он, я должна встретить. Только с таким остаться. С внутренним стержнем — и как за каменной стеной. Ничего себе задачка. Как раз для таких сумасшедших индивидов, как я. Для тех, кто хочет рассмешить Бога. К слову сказать, все значимые мужчины моей жизни внешне действительно были очень похожи на отца. Я искала такого, как он.

Люди его поколения всё умели делать руками: и ракеты, и самолёты, и кран сменить, трубу запаять, дрова нарубить, и дом построить. Когда он что-нибудь чинил, мама вертелась вокруг него и подавала то молоток, то банку с гвоздями, то плоскогубцы.

Ладно. Переходить к делу надо. А то какое-то длинное вступление у меня получается. Люблю я растекаться мыслью по древу. Итак. Отца я воспринимала через призму взгляда на него матери. Он был для меня непостижимой загадкой и в то же время родным существом. Я им втайне гордилась. Родители никогда не обнимались, не целовались, он никогда при мне не говорил маме нежности. Но между ними чувствовалась любовь. Никогда ничего не слышала из родительской спальни, и мне казалось, что они любят только меня. Так и должно быть. Может, поэтому я и выросла с правильными ценностями, с чувством собственного достоинства — живой, открытой, жизнерадостной оптимисткой? С доверием к людям и верой в любовь, в лучшее. Несмотря ни на что.

Мама частенько подшучивала над ним — видимо, и сама осознавала, насколько отец одарён и интересен как мужчина. Критиковала, подвергая детальному, не всегда доброжелательному анализу его решения, действия и поступки. Сама же она, естественно, была умнее, смекалистее и вообще — это была ОНА! Всегда была уверена в своей правоте. Отец смеялся. Он прощал ей всё. Настоящий мужчина — великодушен! Не обижался, по большей части пропускал мимо ушей её колкости, советовался с ней, хотя и сам знал, как надо, и понимал, что скорее всего налетит на разбор полётов. Просто он любил маму, и говорить с ней, всё равно о чём, было для него вот этим самым проявлением нежности.

Меня отец лишь иногда гладил по голове, но мне вспоминается, как он бежал по гальке на пляже, когда увидел белёсый хвостик в волнах. Спутал с другой девочкой. Он знал, что я не умею плавать. Сам меня учил, но у меня никак не получалось. В тот раз он подумал, что это я. Боже мой, как же он нёсся по раскалённым камням, чтобы спасти меня! А когда мне не было и года, на даче он вёз меня в коляске к лесу через шаткий мостик, коляска наткнулась на выступающую доску, и я полетела в речку. Я не могла этого помнить, но мне кажется, что помню. Он оказался в воде раньше меня. Мама, рассказывая об этом случае, с женской гордостью и удовлетворением шутила по этому поводу, а отец хмурился и молчал. Он плакал, стоя под окнами роддома, когда узнал, что я заболела желтухой, и ездил три года по командировкам в казахстанские степи, чтобы мама имела возможность остаться дома и меня выхаживать. Там у него и началась болезнь лёгких, которая свела его через много лет в могилу. Он очень любил меня. Хотя и не показывал этого, но я это знала.

А какие письма на нескольких страницах, похожие на роман, отец писал мне в пионерский лагерь перьевой ручкой, своим полунепонятным, но красивым пушкинским почерком!

Мама заболела. Она тяжело переживала смерть бабушки. Мне тогда не было ещё и четырнадцати. Папа страшно испугался за неё и без разговоров отправил на курорт принимать грязевые ванны и пить целебную воду. Мы остались с ним впервые одни. Без командира. Без кого-то между нами, кто преломлял прямой наш диалог в косвенную речь, дополнял его своими замечаниями, толкованиями: «Отец сказал, чтобы ты… Папа хотел лишь сказать… Отец имел в виду, что если ты не подтянешь математику…» Да. Математику он мне, тупице, не мог объяснить и, потеряв всякое терпение, решал все задачи за меня. Если по причине занятости не успевал сделать это вечером, то решения приходили к нему во сне, и утром, перед отъездом, он входил в комнату ко мне, лентяйке, ещё нежившейся в постели, оставлял мелко исписанный листок на столе. Но способ нахождения ответа был столь оригинален, что математичка с усмешкой просила меня хотя бы объяснить ход мысли моего отца. Так это было необычно.

Оставшись одни, мы дали волю своим гастрономическим желаниям. Папа привозил заказы, в которых были огромные банки импортной ветчины и коробки конфет. Я покупала консервированные ананасы и торт «Полёт». Наши вкусы оказались абсолютно похожи, как у братьев-близнецов, и, оставшись без присмотра, мы с наслаждением лакомились запретным, — надо сказать, весьма недешёвым. Если выразиться на теперешнем сленге — отрывались по полной программе. Праздник непослушания какой-то! По вечерам я кормила его и мы болтали. Так легко, как будто мы всю жизнь были такими словоохотливыми собеседниками. И потом я всю ночь думала о нём. Перебирала в уме жемчужины наших бесед.

Однажды после ужина я заметила, что отец пребывал в каком-то особенно приподнятом настроении. Неожиданно он спросил меня: «Ты читала О’Генри?» Я не читала О’Генри, и это повергло его в сильнейшее удивление. Я слышала, как он в комнате роется в книжных шкафах. Наконец он вернулся в кухню с какой-то потрёпанной книжкой. Я до сих пор помню её истёртую голубоватую обложку, трещинки и отсутствие уголков, вылезающий, чуть расслоившийся картон. Ещё довоенное издание.

Он раскрыл книгу, полистал, потом протянул её мне, перевернув, и попросил: «Прочитай вот этот рассказ, вслух!»

Признаюсь, что мне не очень хотелось читать. Надо было помыть посуду, убрать следы нашего пиршества, потому что наши трапезы были похожи именно на пиршество, какие-то сиреневые посиделки, — пока совсем не смеркнется за окном, а летние вечера долгие.

Я без интереса, но не имея причины ему отказать и не желая портить эту нашу особую атмосферу, прочитала заглавие рассказа: «Дары волхвов». Кто такие эти волхвы, я знала смутно. Что-то библейское. Наверное, скучно?

Я покашляла, чтобы голос звучал чище, и начала читать первые строки рассказа.

«Один доллар восемьдесят семь центов. Это было всё. Из них шестьдесят центов монетками по одному центу. За каждую из этих монеток пришлось торговаться с бакалейщиком, зеленщиком, мясником так, что даже уши горели от безмолвного неодобрения, которое вызывала подобная бережливость. Делла пересчитала три раза. Один доллар восемьдесят семь центов. А завтра Рождество».

Начиная читать, я между вдохами первые минуты взглядывала на отца. Он улыбался, но не так, как всегда. Его улыбка обычно была немного ироничной. А тут на его лице светилась, да-да, именно просвечивала как бы изнутри какая-то тихая радость, и улыбка была отражением этого внутреннего блаженного необычайного состояния. Язык О’Генри был настолько выразителен, полон метафор, что, боясь не понять, вчитываясь, я перестала смотреть на отца. История захватила меня и унесла в бедную, скромную комнатку, где в канун Рождества обменивались подарками двое влюблённых – муж и жена. Следуя за перипетиями сюжета, я страшно сокрушалась о потерянных роскошных волосах Деллы и о проданных часах Джима. Я тогда ещё не очень понимала, что такое любовь, каких жертв она требует от любящих, достаточно поверхностно себе представляла отношения мужчины и женщины. Ну, поцелуи. Ну, белое платье. Ну, свадьба. Потом жизнь. Дети. Я росла в благополучной семье и ещё не проснулась, в своём детском эгоизме любимого всеми ребёнка совсем не задумываясь об этом чувстве. И вдруг оно предстало передо мной во всей своей непостижимости и глубине. Смысл библейских аллюзий раскрылся в моей душе, словно неизвестный прекрасный цветок, произошла вспышка, расширение моего внутреннего пространства, и мне кажется, что именно в этот момент я повзрослела. Это качественное изменение, потрясение сознания в себе я ощутила на последних, заключительных словах рассказа. Меня поразила даже не сама история о дарах — самом дорогом, что было у каждого из них и что они готовы были отдать, чтобы увидеть в глазах любимого радость в Рождество. Тут уж понятно, что у любого заноет от жалости сердце. И не то, что прекрасные эти дары оказываются бесполезными, ими нельзя воспользоваться, а нечто другое… Понимание, знание, что другой ТАК любит тебя, — и как надо любить. И что такое настоящая любовь.

Мы какое-то время молчали. Потом я спросила его — глупо, наверное, — смог бы он сделать такое для мамы? Отец всё так же улыбался… Задумался и немного смущённо ответил:

— Понимаешь, дочь… Любовь — это такая штука, силу которой измерить можно только действиями любящих — и тогда понять, любит ли он, любишь ли ты его. На что каждый из вас способен ради другого.

Много позже я узнала, что он, офицер, красавец, влюбившись в маму и женившись на ней, знал, что она «дочь врага народа» и он мог поплатиться не только карьерой, разбитой на осколки, но и свободой. Клеймо в анкете — «родители раскулачены, обложены твёрдым заданием» — сопровождало маму всю жизнь, и только имя и должность моего отца её охраняли.

Несмотря ни на что, на серую рутину существования, на приземлённость и силу влияния в юности на меня моей матери, которую он именно так любил, бесконечно, — отец успел, сумел оставить во мне этот свет, передать мне эту свою инаковость. Мировоззрение, которое отрицает обыденность мира. Веру в чудо и жертвенность. Благодаря ему я увидела впервые мир под другим углом, осознала, что такое любовь. Этот талант отдавать, не ожидая ничего взамен.

Ольга Борисова

Поединок

 

Последний рабочий день недели подходил к концу. В офисе стояла жуткая духота. Сергей подошёл к открытому окну. Сухой южный ветерок дохнул в лицо. Сняв галстук и расстегнув ворот белоснежной рубашки, раздражено произнёс:

– Конец августа, а такая жара!

– Эх, на речку бы или в лесок, – мечтательно продолжил Мишка, – говорят, что грибы пошли. Мои знакомые в прошлые выходные ездили в Михайловку и привезли полную корзину груздей.

– А что, там дожди прошли? – спросил друга Сергей.

– Да, и сильные. Грибы попёрли!

– Всё, завтра беру Наташку с Ромкой и махнём в лес. Скоро лето закончится, а мы ещё ни разу не выехали на природу…

Наталья Георгиевна взглянула на часы: «Около семи, пора собираться домой». Прошло три года с тех пор, как ей, молодому специалисту, доверили возглавить хирургическое отделение центральной районной больницы. Наташа открыла дамскую сумочку, достала зеркальце и губную помаду, но рёв сирены скорой помощи заставил  положить всё обратно. «Кого-то привезли!» – подумала она и пошла в приёмную. Санитары на носилках внесли прилично одетого мужчину средних лет. Врач «скорой» сообщила, что у пострадавшего колото-резаная рана в правом боку, а нашли его рыбаки на берегу реки. Осмотрев больного, Наташа пришла к выводу, что нужно срочно оперировать. Операция длилась долго. Выйдя из операционной, она увидела молоденького полицейского, и ей пришлось давать показания о поступившем больном, о прошедшей операции и его состоянии на этот час. Лейтенант старательно и подробно записывал всё в блокнот. Затем появились перепуганные родственники и только к одиннадцати часам ночи её оставили в покое. Заглянув к больному и удостоверившись, что его состояние стабильное, Наташа уехала домой.

Открыв ключом дверь, увидела в коридоре два рюкзака: маленький оранжевый – Ромки и большой брезентовый – мужа. В углу стояли две корзинки и маленькое ведёрко сына. Из гостиной вышел Сергей и обрадовано произнёс:

– Натусик, я уже думал, что наша поездка сорвётся. Ромка весь вечер готовился. Он так тебя ждал!

– Больного пришлось срочно оперировать. Завтра дежурит опытный врач, и мы можем спокойно поехать за грибами, – устало произнесла Наташа.

Пока муж подогревал ужин, она тихонечко, чтоб не разбудить шестилетнего сынишку, вошла в детскую, подошла к кровати, где, свернувшись калачиком, спал Рома. «Как он похож на Серёжку! Большой стал», – подумала Наташа и, поправив одеяло, вышла из комнаты. Ужин  прошёл быстро. Проверив содержание рюкзаков, супруги отправились спать.

Звонок мобильного телефона разбудил Наташу. Она посмотрела на часы,

стрелки показывали полшестого. Открыв телефон, увидела, что звонит Скворцов – дежурный врач отделения.

– Слушаю, – встревожено прошептала Наташа.

– У прооперированного вечером больного, желудочное кровотечение,– донёсся до неё голос коллеги.– Наталья Георгиевна, вам нужно приехать! Я сейчас вышлю машину.

Окончательно проснувшись, она отправилась в ванную. Привела себя в порядок и зашла на кухню выпить чашку кофе, где увидела проснувшегося, с растрёпанной шевелюрой, мужа:

– Наташ, ты надолго? – растерянно спросил он.

– Не знаю, скорее всего, на весь день.

– А как же наша поездка? Мы ведь Ромке обещали.

– Что делать, Серёженька?! Профессия у меня такая, людей спасать. Поезжайте вдвоём, а вечером займёмся вашей добычей.

Поцеловав мужа, она заторопилась. Во дворе её ожидала машина скорой помощи…

– Ромка, просыпайся! Нас ждёт лес!

Сын открыл глаза, сладко потянулся.

– Пап, а мама где?

– Маму вызвали на работу. Надо человека спасать, но ты не волнуйся, мы вернёмся, а она уже будет дома.

Ромка захныкал:

– Давай, папа, маму подождём. Она придёт, и мы вместе пойдём в лес.

– Нет, Ромочка, она придёт поздно. У неё тяжёлый больной. Ну, что, Роман, мы едем или нет?

Ромка любил ездить с отцом на машине и, вытирая слёзы, быстро согласился. Забрав рюкзаки и корзины, отец и сын вышли во двор. Белая «авео» стояла припаркованная под окнами их квартиры. Ромка взял у отца ключ, отключил сигнализацию и запрыгнул первым на заднее сидение. Положив в багажник рюкзаки, Сергей завёл машину и, подмигнул сыну:

– Ну, что, поехали?!

– Поехали, пап!

Машина сначала петляла по узким улицам города, а затем выбралась на трассу и помчалась с большой скоростью. Монотонный шум шин убаюкал Ромку.

– Ну что, грибник, просыпайся! Приехали!

Ромка вышел из машины. Ярко светило солнце. Вдалеке за неширокой полоской подсолнечника виднелась дорога, по ней шумно мчались машины. А впереди раскинулся лес, большой и таинственный. Приветливо шелестели листочки берёз, стрекотали кузнечики. Над полевыми цветами, собирая нектар, порхали разноцветные бабочки. Одна из них, коричневая с чёрными пятнышками на тончайших крыльях, села на голубой цветок. Ромка, стараясь не шуметь, на цыпочках подкрался к ней, но та вспорхнула и улетела. Отец засмеялся:

– Оставь, пусть летает. Пойдём, охотник, грибы искать.

– Пап, а как их искать?

– Вот увидишь бугорочек, аккуратненько его раскопай. Там грибок найдёшь.

– Пап, а почему они прячется от нас?

– Чтобы в корзинку к нам не попасть, – засмеялся отец, – бери ведёрко и пошли.

Они вошли в лес. Солнечные лучи пробивались сквозь густую листву и высвечивали небольшие потаённые участки, от этого лес казался ещё более загадочным и таинственным.

– Пап, а почему здесь так тихо? – спросил Ромка.

– В лесу днём всегда тихо. Он отдыхает, а вечером снова оживёт.

Вдруг сын остановился и радостно закричал:

– Папа, я нашёл грибы! А ты говорил, что их надо раскапывать. Смотри, сколько их!   

– Эти грибы брать нельзя! – строго ответил Сергей. – Они называются поганками, ядовитые!

Ромка спрятал руки за спину и отступил на шаг назад:

– Ух ты! А какие красивые.

– Пойдём, сынок, искать хорошие грибы. Не всё, что красиво – полезно!

Взявшись за руки, они углубились в лес. Вскоре нашёлся первый гриб – груздь. Белый, с волнистыми краями, с прилипшим жёлтым мокрым листочком. Ромка присел на корточки, чтобы рассмотреть находку.

– Пап, он такой большой!

– Сынок, а ты внимательно посмотри, где один гриб, там и второй, и третий. Грибы растут семьями.

– Как семьями? – удивился Ромка. – У них что, есть мама и папа?

– Ну, наверное, так, – неопределённо ответил отец.

Вскоре нашелся ещё один гриб, а следом ещё, чуть поменьше.

– Я маме покажу. Какую я семью отыскал! – гордо сообщил Ромка.

Побродив немного по лесу, они набрели на ещё одну грибную полянку. Сергей осторожно срезал грузди ножом с засечкой на рукоятке. Нож этот он привёз из Чечни и никому не показывал. А, однажды, Рома услышал, как папа говорил маме: «Это боевой нож... Он принёс много зла, пока я не взял его в бою...»

В лесу недавно прошли проливные дожди. В некоторых местах почва раскисла, отец с сыном старательно обходили такие участки. Вдруг Сергей остановился. В грязи виднелись отчетливые звериные следы. Присмотревшись, он взял сына за руку: «Сынок, пойдём отсюда. Давай быстренько!»

Ромка не успевал за отцом, приходилось всё время бежать. Обессилев, спросил:

– Пап, а почему надо быстренько?

– Мы набрели на кабаньи следы. Недавно здесь прошёл вепрь. А с ним лучше не встречаться!

После обеда лес преобразился и стал наполняться разными звуками: дробным стуком дятла, трескотнёй сороки, сладкоголосым пением иволги, но Сергею было не до лесных красот. До слуха донёсся настораживающий глухой треск бурелома.

– Рома, совсем немножко осталось. Вон, за теми деревьями должна стоять наша машина, – он указал на три высоких дуба.– За машиной подсолнечник и трасса. В случае чего, беги туда и маши руками. Кто-нибудь остановится.

– Пап, а что должно случиться? – недоумённо спросил Ромка.

– Ничего с нами не случится. Давай, поторапливайся, нас дома мама ждёт!

Сергей спиной чувствовал зверя и не ошибся. Снова послышался хруст валежника.

– Сынок, вот тебе ключи от машины. Как открывать, ты знаешь. Если скажу: «Беги», значит, беги!

Зверь находился рядом. Сергей всматривался в кусты, откуда доносились странные звуки.

– Рома, стой, не шевелись! – шёпотом, но строго приказал отец.

Они спрятались за дерево, в надежде, что кабан их не заметит и уйдёт. Среди кустов мелькала его чёрная спина. «Угораздило же нас!», – подумал Сергей. Средних размеров секач, с острыми изогнутыми кверху клыками, вышел из кустов. Он что-то смачно жевал. «Ещё молодой», – определил Сергей. Кабан стал принюхиваться, поворачиваясь всем телом в сторону непрошеных гостей. Его хвост застыл. «Унюхал!» – мелькнула мысль. В этот момент Ромка, выглянул из-за спины отца и испуганно прошептал:

– Какой страшный! Я боюсь!

Кабан увидел их и, подняв хвост, молниеносно ринулся на врагов, помешавших его трапезе. Прежде чем отскочить в сторону, Сергей успел набросить корзину на голову зверя. Пролетев с ней несколько метров, тот остановился. Яростно мотая головой, кабан сумел высвободиться и, разъярившись, вновь бросился на обидчиков. На этот раз снова удалось увернуться, и клык зверя вошёл в дерево. В тот же момент Сергей всем телом навалился на секача, прижав его голову к стволу:

– Ромка, в машину! – прохрипел отец, с трудом удерживая вепря.

Он видел, как сын помчался в сторону трёх дубов. Кабан хрипел, дергал ногами, пытался вырваться из мощных рук бывшего спецназовца. Борьба оказалась неравной, и вскоре зверь оказался на свободе. Он тяжело дышал и кашлял. Сергей же, схватив лежащий поблизости увесистый дрын, обрушил его на кабанью голову. Взбешённый секач вновь атаковал. На этот раз увернуться не удалось, и острый клык полоснул по ноге. Нестерпимая боль пронзила всё тело. Запах крови возбудил зверя, и он набросился вновь на обидчика, но тут же получил второй мощный удар по голове. Следом посыпалась серия тяжёлых ударов, сваливших вепря с ног. Выхватив нож из голенища сапога, Сергей ринулся на зверя. Он не знал, сколько длилась их схватка, но ему казалось, что вечность. Лёжа рядом с поверженным кабаном, истекая кровью и теряя сознание, он увидел бегущих на помощь людей. Кто был с битой, кто с лопатой, а кто с монтировкой. «Молодец, Ромка! Догадался выскочить на дорогу и позвать на помощь», – успел подумать Сергей…

«Ну и денёк выдался!» – вздохнула Наташа. У больного открылась застарелая язва. Пришлось собирать консилиум. После небольших прений решили лечить медикаментозно. Тут всполошились родственнички. Посыпались обвинения в недосмотре и угрозы, а следом звонки из области. Больной оказался крупным бизнесменом с большими связами. Кровотечение удалось остановить. Наташа села за стол и стала писать историю болезни.  На душе скребли кошки, ныло сердце. Наташа встала и пошла на второй этаж в реанимацию. Больной спал. Медсестра сообщила, что давление и пульс в пределах нормы. Тревога не оставляла Наташу. Она вышла в коридор, достала телефон и позвонила Сергею. Ей ответили, что абонент вне зоны доступа. «Видно они ещё в лесу», – подумала она и подошла к окну. «День пошёл на убыль» – первое, что пришло ей на ум. Внезапно перед глазами встала картина знакомства с Сергеем.

Наташа проходила практику в поликлинике. Её определили на приём в хирургический кабинет, набираться опыта у высококлассного специалиста Семёна Петровича Дробыша. Семен Петрович слыл человеком строгим и немногословным, но дело своё любил и знал. Это он научил Наташу не бояться крови, делать перевязки и накладывать швы. Однажды в кабинет вошёл высокий темноволосый парень, на плече которого почти висел его друг с перебинтованной ступнёй. Из-под бинтов сочилась кровь. Парня звали Сергеем. Он объяснил, что они отдыхал на природе, и друг  наступил на стекло, и порезал ногу. Семён Петрович, осмотрев рану, велел Наташе её обработать и зашить. На следующий день она увидела Сергея снова. Он поджидал её на ступеньках поликлиники с большим букетом цветов. На её вопрос: «Зачем?» Ответил: «От друга». Затем они гуляли по городу и болтали ни о чём. С тех пор он стал приходить каждый день и провожать Наташу домой. Через полгода они поженились.

В кармане зазвонил телефон. «Слава богу, это Сережка!» – обрадовалась Наташа.

– Наталья Георгиевна, спуститесь в приёмную! Срочно нужна ваша консультация, – позвала дежурная медсестра.

Наташа спустилась на первый этаж. Ординатор сообщила, что поступил молодой мужчина, раненный диким кабаном. Что мужчина без сознания и потерял много крови. Пока Наташа мыла руки, врач рассказала, что с мужчиной ещё  находился мальчик и, что сейчас он в отделении полиции. Наташа подошла к раненому. На носилках лежал окровавленный Сережка. Она побледнела и медленно опустилась на стул возле кушетки.

– Вам плохо? Что с вами, Наталья Георгиевна? – участливо спросила врач-ординатор. – Света, воды! – крикнула медсестре.

В голове у Наташи пронеслось: «…ребёнок в полиции». «Значит, с Ромкой всё в порядке», – она решительно встала со стула.

– В операционную! – ледяным тоном приказала она и, повернувшись к медсестре, добавила:

– Пожалуйста, свяжитесь с полицией! Привезите ребёнка и уложите его спать в моём кабинете!

Через два с половиной часа уставшая Наташа вышла из операционной. Она вздохнула с облегчением.  Дав указания медсестре,  торопливо вошла в кабинет. На диванчике, заботливо укрытый простынёй, свернувшись калачиком, спал их Ромка.

Лара Мезенцева

Японский язык
 

Все мы девушки в молодости мечтали о принце на белом коне, а когда принц с японским языком… Повезло подруге Ксюше – она такого встретила. И где такие обитают?  В Москве есть институт ИСАА – институт стран Азии и Африки. Там их и выращивают. Ксюша из простой среды неожиданно попала в элитную, из обычной советской молодежи – в золотую. И тебе сразу квартира, дача в Прибалтике и много еще чего. Её муж Гена оказался славным, доброжелательным, ну просто, как в сказке. Я обзавидовалась, по хорошему, конечно. Несколько раз она приглашала меня в их компанию. У всех собиравшихся родители занимали большие должности, выезжали за границу по работе, а в 80-х годах прошлого столетия это было не просто, да и автомобиль был роскошью. Автомобиль был роскошью для обычных людей, но не для них. Такие семьи могли много себе позволить. Могли родители, а что же дети? Дети пользовались благами и гордились достижениями предков. Получится стать такими же успешными, кто знает?

Институт Гена благополучно окончил, но работу с японским языком найти оказалось не просто. Ксения знала, что мой отец работает в Доме Дружбы. «Там же есть отдел Россия - Япония. Может замолвит слово. А вдруг возьмут?» - обратилась она ко мне с просьбой. Я стала уговаривать папу.  «Ты же понимаешь, в какое положение попаду, если подведет», - ответил отец. Но я не унималась. Папа сходил, поговорил. На удачу, этому отделу требовался сотрудник с языком.

Гена произвел положительное впечатление, прошел какие-то тесты и его взяли. Работает месяц, другой, но вот приезжает японская делегация. Нужен синхронный перевод. В первый день конференции, когда все собрались за круглым столом и приехало телевидение – он куда-то испарился. Начальник обежал весть Дом Дружбы, заглядывая в буфеты и даже туалеты, но не нашел. Позвонил по телефону – ответа не последовало. Повезло, что некоторые члены японской делегации знали английский язык, ну а начальник свободно владел инглишем. Так и выкрутились из сложившейся ситуации. Конференция прошла успешно. Выяснилось, что Гена просто испугался и сбежал. Японский язык вроде бы выучил, но вот синхронно переводить – здесь нужна практика, опыт, а этого опыта у него не было. Но зачем же сбегать, можно было все объяснить. В любом случае, ему пришлось увольняться по собственному желанию, а моему папе, конечно, пришлось выслушать претензии. Вот так и помогай людям.

Но все-таки, думаю, помогать друзьям надо, а детям успешных родителей задумываться, а что же они сами из себя представляют?

,

Сергей Мельников

Красная нефть

Ян скучал по времени, когда дороги мостили асфальтом. Теперь последние его куски, герметично запаянные в стекло, выставляют в музеях. Ян по многому скучал. Многое исчезло, сменилось емким “зато”: зато стало чище, зато проживем дольше, зато оживили природу… Но “зато” всегда было тяжелым, неуклюжим, громоздким и безальтернативным. Когда сплошной бетон МКАДа сменился плитами федеральной трассы М10, и колёса их машины застучали по стыкам, Марина поморщилась:

— А чего по платке не поехали?

— Ремонт, — ответил Ян, — полотно перестилают после учений.

— Федеральная трасса, могли бы и сплошняком залить.

— Экономят.

Марина ткнула мужа кулачком в плечо и надула губы.

— Ты чего такой сердитый?

— Ничего

— А всё таки?

— Не мешай, я на дорогу смотрю.

— Ян!

Ян шумно выпустил воздух сквозь зубы и ничего не ответил. Марина глянула в зеркало — дочки видно не было. В машине Вика всегда забивалась в самый угол, чтоб не маячить у неё на глазах. Марина просунулась между сидениями.

— Вик, опять горбишься? А ну сядь прямо!

Дочь ещё глубже натянула капюшон. Оранжевый отблеск шкалы приемника падал на острый подбородок с золотистым шариком в пирсингованной губе — остальное пряталось в тени. От тяжёлых бакелитовых наушников голова её казалась крошечной, совсем детской.

— Оставь её в покое, — сказал Ян.

— Поговори со мной, — Марина откинулась на спинку. — Давай разговаривать, а то заснёшь и в кювет улетим.

— Сплюнь.

— Чего ты дуешься?

— Больше тысячи кэмэ. Из меня эта дорога всю кровь выпьет!

— Не преувеличивай!

— Давай тебе порт поставим, будешь помогать.

— Ну нет, Ян, нет. Я боюсь. Я говорила. Давай не будем снова заводить этот разговор... Ян!

— Что?

— Мама больна. Это форс-мажор. Не надо так к этому относиться!

— Как так? Готов поклясться — сейчас мы приедем в Койкары, а Эмма Германовна в зимнем саду копается.

— Ян, у неё был очень слабый голос...

— Или лопатой во дворе машет. Бульдозер, а не женщина.

— Ян, не надо так!

— Прости!

— ...

— Правда, прости. Я ненавижу дальние поездки. Особенно зимой.

— Съешь гематогенку.

Марина достала из бардачка батончик, развернула вощёную бумагу.

— Открой рот, не отвлекайся.

Она отломила кусок, сунула в рот мужу.

— Заправляться не пора?

Ян глянул на манометр — давление упало, но не критично.

— За Новгородом заправимся, на Гемтеке. Я мелким АЗС не доверяю.

— Мне бы надо уже...

— Час потерпишь?

— Час потерплю.

Ян кивнул и немного прибавил скорость.

— Волма, — кивнул он на синий указатель. — меньше часа ехать.

За Великим Новгородом они свернули к заправке. Было необычно многолюдно, машины не помещались на парковке и тянулись, мигая аварийками, по обочине.

— Что за столпотворение? — удивился Ян.

— Сейчас узнаю. Тебе не надо?

Он покачал головой.

— Вик, пошли.

— Куда?

— В гальюн! Быстро вылезла и топай за мной!

Ян отвернулся к окну, скрывая улыбку. Отец Марины, морской офицер, погиб во время экореволюции. Маринка тогда была намного младше Вики сейчас, но словечки из его лексикона до сих пор то и дело проскакивают — Марина носит их как носят в бумажнике фото, и достаёт время от времени.

В окно постучали. Ян приспустил стекло. К щели прижалась багровая ряха, пахнуло перегаром.

— Земляк, моё почтение. Почему такая очередь, не знаешь?

— Без понятия, — Ян отстранился. Незнакомец был редкой, но очень неприятной породы людей, не держащих дистанцию. — Слышал, дефицит плазмы.

— Ага, ну да. Из-за этих экологов-шмэкологов всё по звезде пошло.

Ян неопределённо передёрнул плечами — развивать эту тему он не хотел, но вбитые правила мнимого приличия мешали поднять стекло обратно. Мимо проехал большой, полностью тонированный микроавтобус, за ним — внедорожник. У крайней колонки он грозно крякнул, и тронувшаяся к стойке машина откатилась назад.

Мордатый присвистнул:

— Знатные упыри! Сколько ж такой жрёт?

— Видимо много, — уже не скрывая раздражения, бросил Ян. — Если у вас вопросов больше нет, я закрою окно — холодно.

— А, ну да, закрывай. Слушай, земеля, не обессудь, подкрепиться нечем? Гнал весь день, уже на ногах не стою.

Ян с сомнением посмотрел на его "вечный румянец", но вынул из бардачка батончик и протянул в окно.

— Благодарочка, земляк, в молитве помяну!

Раздражённо кивая, Ян поспешно поднял стекло. Загорелись стоп-сигналы машины впереди. В промежуток сразу попыталась сунуться спортивная иномарка, но Ян газанул, чуть не ткнув её в переднее крыло. Не обращая внимания на размахивающего руками нетерпеливого водителя, он встал почти впритык к  заднему бамперу и решил двигатель не глушить — народ тут нервный. Пока добрался до колонки, прошёл час. За стеклянной стеной кафетерия сидели Марина с Викой. Вика в своём вечно надвинутом на глаза капюшоне — спиной, Марина — красивая, улыбающаяся, отсалютовала Яну высоким стаканом с подсевшей сливочной шапкой. Показала пальцем на стакан, дернула бровями, но Ян помотал головой. Он отключил топливную трубку от порта на левой груди и принял от заправщика шланг.

— Доверху, — сказал он и вздрогнул всем телом, когда остывшая кровь потекла через порт в вену.

За колонкой, с другой стороны, торчала лакированная громадина микроавтобуса. За открытым окном, откинувшись на подголовник, сидел водитель. Порт у него был в левом виске, как у военного. Заметив Яна, водитель вежливо боднул воздух. Ян ответил,  участливо покачал головой.

— Досуха выпивает? — спросил он.

— А что делать? Работа такая, — пожал плечами водитель и, оглянувшись, добавил тихо: — Вицегубернатора вожу. Но нас тут трое, вытягиваем.

Ян с тоской вздохнул. Из всех друзей, родственников и знакомых Марина была единственной без порта. Как ни заговаривал с ней Ян, как ни пытался убедить: и ездить быстрей и дальше сможем, и тебе малолитражку купим — ни в какую. То отговаривалась тем, что уколов с детства боится, то шептала ему на ухо, что не хочет уродовать своё прекрасное тело. Тело было прекрасным, что  там — этому аргументу противопоставить было нечего. 

Заправщик освободил микроавтобус, на его место встал внедорожник с синим ведёрком, опустилось окно — показался ещё один выбритый висок с портом, громко играло радио. Кто-то уныло бубнил:

"Содержание вечных химикатов в почве снизилось до исторического минимума. Озеро Байкал очищено полностью. Последние замеры воды в Волге показали концентрацию, неопасную для человеческого здоровья. К сожалению, последнее время наблюдаются мутации карбофагов..."

Другой голос, объёмный, хорошо поставленный, спросил:

"Чем это может грозить нам, простым потребителям?"

"Я бы не стал так формулировать вопрос. В сферу, скажем так, интересов карбофагов попал формальдегид и его производные. Первые случаи зафиксированы на Южном Урале и в Казахстане. По опыту прошлых мутаций до всепланетного распространения от полугода до года. Но в этом есть и положительная сторона — почва и водоёмы очищаются от смертельно опасных соединений, которыми десятилетиями бездумно травили планету прошлые поколения".

"Вы говорите "положительная сторона" — значит, есть и отрицательная?"

"Формальдегид входит в состав бакелита, который мы используем вместо твёрдого пластика. Но не стоит беспокоиться — учёные уже ищут новый заменитель, так сказать, не привлекающий карбофагов. Пока же рекомендую с крайней осторожностью..."

Подошёл заправщик, забрал шланг, и Ян закрыл окно. Воткнул топливную трубку в порт, подал импульс. Подкатив к стеклянной стене, помахал жене. Яна подташнивало, как всегда после заправки, и заходить внутрь, в плотный запах картошки фри и полуфабрикатных котлет, он не хотел. Марина встала, Вика осталась сидеть неподвижным тёмно-серым пятном в своём оверсайз худи, слишком большом по сравнению с маленькой головкой, сжатой массивными бакелитовыми наушниками.  Марина пощёлкала пальцами перед дочкиным носом, и только после этого она поднялась.

"Ну-ну, — подумал он с каплей злорадства, — карбофаги принялись за бакелит, скоро подростки снова начнут слышать своих родителей...".

Вика пробиралась между столов к выходу — молчаливая, всё время с опущенной головой, надвинутым на глаза капюшоном, в худи на два размера больше, с запястьями, вечно втянутыми в рукава — ходячее воплощение сандзару: ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу. Когда-то давно, до появления карбофагов (Ян был слишком мал, чтобы помнить, но отец рассказывал) всё было из лёгкого пластика, а не из дерева, бакелита, эпоксидных смол. Сейчас, когда Яну приходилось надевать наушники, шея начинала болеть уже через несколько минут, а дети эти  монструозные сооружения, кажется, вообще с головы не снимают.

Как-то сразу, без перерыва и переходов, всплыло то, что старательно не вспоминал: залитое кровью тщедушное тельце на залитом солнцем пляже. Их загорелые ноги в царапинах и заживших вавках, крУгом, взметая песчаные вееры, вбивают в крымский пляж бледного мозгляка. Он уже не кричит и не стонет, а утробно гукает и тянет на себя полотенце, будто оно может защитить от ударов. Почему вспомнилось? Потому что Вика так же натягивает манжеты, так же заворачивается в безразмерные растянутые кофты с глубокими капюшонами?

Вика втиснулась в угол за  матерью, и Яну захотелось протянуть руку и погладить щёку дочери, но не стал. Последние пару лет никто из них к Вике не прикасался — неуловимым движением она ускользала от любых попыток обнять. Ян так отвык, что, ему казалось, только тронь, и случится что-то страшное — она закричит, забьётся в истерике, расшибёт голову о дверь или, хуже, сожмётся в ещё более плотный комок. Вместо этого, Ян сказал:

— По радио говорят, карбофаги бакелит распробовали. Вик, может, снимешь наушники? На всякий случай.

Вика кивнула, но к наушникам не прикоснулась. Кивнула — не значит услышала, услышала — не значит сделает.

Жена скорчила гримаску вроде "А ты чего ждал?" и спросила:

— Уже и бакелит? А машина не загорится? Как папин корабль...

— Не загорится, — поспешно ответил Ян. — Вся изоляция из натурального каучука. Даже не думай об этом! — но сам думал. Выруливая с заправки, бегал глазами по салону, по суконной обшивке, деревянной торпеде, вспоминал из чего сделаны детали. Сжимая бакелитовый руль, успокаивал себя тем, что распад не мгновенный, и он успеет остановить машину.

Потом мысли снова вернулись к детскому воспоминанию: к лету, к предателю, имя которого он забыл — дурачку-стукачку, заложившему их компанию воспитательнице. Потому и месил со всеми лежачего, потому и имени не помнит, что предатель, что сам из людей себя вычеркнул. А кто люди? Они — Ян с друзьями — кто ж ещё? Предатель потом долго лежал в больнице и, кажется, что-то в нём сломалось необратимо, но Яна это тогда не взволновало. Что детство? Кусок вечности от рождения до взросления, где смерти нет, а раны заживают — только подуй. И вот вспомнил. Кто ж тебя-то бьет, солнышко моё?

Тревожный новгородский звоночек в Петрозаводске завыл сиреной. Все заправки города были переполнены, очереди автомобилей перекрывали улицы. Сновали эвакуаторы — этим стервятникам топлива всегда хватало. Глаза Яна метались между лобовым стеклом и зеркалами, но неизменно возвращались к манометру. Давление падало. Приткнувшись на обочине, он достал карту и нашёл несколько сомнительных заправок на окраине. Лить что попало ему не хотелось, но он всё же вырулил к одной из них — очередь оказалась не меньше, чем к федеральным сетевым, потом к другой — въезд перегораживал штабель ящиков с картонной табличкой "Топлива нет".

— Не, ну что ты будешь делать?!

— Все плохо?

В пяти сантиметрах от порта на груди в топливной трубке застыл крошечный пузырёк — прозрачный в багровом. Не дождавшись ответа, Марина склонилась к его плечу посмотреть на приборную панель. Волосы пощекотали щеку — в этот раз неприятно. В кончиках пальцев начало покалывать, и Яну казалось, что каждое прикосновение высасывает из него то, что не допила машина. Он отстранился и почувствовал, как напряглась Марина.

— Гематогенку съешь, — с ноткой обиды сказала она и полезла в бардачок.

— Да не работает так! — вспылил он и добавил тише: — Не работает. Это, знаешь, так — голову задурить.

— Зачем их продают тогда? Давай вернёмся к последней — там очередь меньше. Постоим, отдохнём, ничего страшного.

— Мать твоя испереживается.

— Ничего с ней не случится! Сам говорил, что она трактор.

— Я говорил бульдозер.

Марина прыснула. Ян театрально вытер щёку, пробурчал:

— Заплевала всего.

Марина уже залилась своим бесстыжим детским смехом, захлёбывающимся, со смешным подхрюкиванием, и он не выдержал, засмеялся. Глянул в зеркало — увидел обтянутую тканью макушку с сетчатой дугой и торчащей антенной, и собственный смех показался истерикой. Веселье оборвалось, как у гуляк, увидевших скорую перед своим подъездом. — Нам осталось чуть больше ста километров, доехать хватит.

— Уверен?

— Не поедем через Кондопогу — там то же самое. У Мунозера есть заправка Гемтека. Очереди не должно быть — там мало кто ездит. Если и там топлива не будет, дотяну. В крайнем случае задержимся на день-другой в Койкарах.

Сзади застонала Вика. Марина вытаращила глаза и схватила Яна за руку:

— Ты слышал этот звук? Дорогой, мне страшно! Здесь кто-то есть...

— Марин, перестань!

Ян повернулся к дочери.

— Вик, я тебе обещаю, как только восстановлюсь, поедем обратно. Хорошо?

Вика и головы не подняла. Края капюшона, как стенки пещеры изнутри светились оранжевым, но никто оттуда так и не выглянул.

— В общем так, — решительно сказала Марина. — едем через Мунозеро. Если там очередь, мы без обсуждений встаем в нее и заправляемся.

Ян кивнул.

— Хорошо. Обещаю. Если топлива нет, едем дальше.

Ян запустил двигатель. Пузырёк в трубке качнулся в обратную сторону и пополз к порту в приборной панели.

Уже на съезде к заправке Ян понял, что и эта надежда не оправдалась. Фары осветили выключенную стелу — крашеное в корпоративный багровый цвет стекло разбито в нескольких местах. От логотипа не осталось ничего — по нему били особенно упорно. За стелой вдаль уходила заснеженная равнина — сплошное белое поле, покрывшее и берег, и замёрзшее Мунозеро. Посреди непроглядной полосой под гигантской снеговой шапкой чернела щель. Ещё один хороший снегопад, и заправку завалит полностью. Ян отцепил трубку.

— Куда ты? — с тревогой спросила Марина.

— Воздухом подышу, — сухо ответил он.

Холод прояснил голову. Ян постоял, привалившись к машине, подышал часто и мелко — в глазах плавали чёрные точки, плохой признак. Слишком много крови выпила машина. Одна из точек коснулась носа и расплылась по нему талой водой. Ян закрыл глаза и выпустил воздух сквозь зубы — просто пошёл снег. Он отлип от машины, покачнулся. Опершись о стойку, двинулся назад, чтобы не проходить через яркий свет фар на глазах у встревоженной жены. Снег валил всё гуще, в полном безветрии, крупными влажными хлопьями. Ян вытер лицо и стало легче. Он добрёл до снежного отвала, зачерпнул полные ладони снега и растёр щёки — это добавило сил. Полоса под навесом заправки расплылась и почти исчезла за пеленой. Он прикинул, что ехать осталось около часа, и за это время дорогу может сильно завалить, а снегоуборочную технику вряд ли выгонят на трассу до утра. Да и выгонят ли? Всё виденное в Новгороде и Петрозаводске говорило о серьёзном топливном кризисе. Он повернулся к машине — на боковых стеклах запотевшие пятна. Обе его девочки следят за ним, обе напуганы, даже Вика, которая давно уже кажется ему не живой девочкой из плоти и крови, а призраком. Боится — значит жива и ценит жизнь, как бы от неё не пряталась. Ян вернулся в машину, щёлкнул ремнём, воткнул топливную трубку, улыбнулся жене — всё размашисто и преувеличенно бодро.

— Хорошо там — снег падает. Зря не захотели размяться. Дай гематогенку.

— Ты ж сказал, это обман для мозга.

— Дай, пусть обманется. Врать тоже иногда полезно.

— Ты в порядке?

— В полном. Чуть-чуть осталось. Ещё один рывок, всего сорок кэмэ.

Марина достала батончик.

— Предпоследний, — сказала она. — Я знаешь, что подумала? Скоро Гирвас — ГЭС работает. У них топливо должно быть. Давай подъедем к проходной, попросим.

— Марин, ГЭС — режимный объект. Давай без иллюзий: нас никто не пустит и ничего не даст.

— Ян...

— Марина... Мариш, я в полном порядке, до Койкар домчу, а там тёща откормит. Всё, поехали. Вик, ты как?

Шевельнулась макушка в зеркале. Ян тронул. Задние колёса заскользили по снегу, корму повело к  отвалу. Он вдавил газ, подтянул вихляющий зад, выровнялся. Включил дальний свет, но снежная пелена сразу стала непроницаемой стеной, пришлось вернуться к ближнему. Прибавил скорости. Руль под пальцами растерял и рельеф, и фактуру, будто держал он его руками в толстых перчатках. Затылок покалывало, и в глазах плавали тёмные точки, но на этот раз не из-за снега.

Показался Гирвас — крохотный посёлок на несколько улиц, окраинные домишки, тёмная пятиэтажка с единственным желтушным окошком на  чёрной стене, пустой пятак с "Пятёрочкой". Ян помнил по лету, что во всём посёлке бетонирована только парковка перед магазином и дорога, ведущая к ГЭС. Остальное в лучшем случае выложено брёвнами, ездить по которым — всю душу вытрясет. За прозрачной стеной супермаркета горела одинокая лампа над кассой. Кассир подняла голову, проводила осовевшими со сна глазами проезжающую машину и снова уронила её на руки.

— И здесь люди живут... — пробормотала Марина.

— А что? Тихо, спокойно, места красивые, — сказал Ян.

— Угу, красивые, да — чтоб повеситься.

Ян молча пожал плечами. Он ехал на самой экономной скорости, напряжённо вглядываясь в куцее пятно света на тёмной дороге — фонари не горели, в домах ни огонька. Высокие отвалы снега по краям внезапно обрывались узкими проходами в переулки. Машина шла неуверенно, скользя и ёрзая в колее. Выскочи кто — можно и не успеть затормозить. Впереди и правее в просветы между беспроглядно чёрными плоскими силуэтами домов прорывалось и гасло электрическое зарево над ГЭС.

— Тут живые вообще есть?

— Продавщицу ж видела.

— Это предсмертная конвульсия.

— Очень смешно.

— Восемь вечера, а все дома тёмные, заметил?.. Ян? Ян!

Марина тронула мужа за плечо, он вздрогнул.

— Ты заснул, что ли?

— Нет, конечно.

— Ты заснул, Ян, ты отключился. Ты дёрнулся, когда я тебя тронула!

— Марин, прекрати! Я в полном порядке.

— Я-ан!

Дома кончились, дорога потянулась через еловый лес. Ян изо всех сил старался не закрыть глаза. В глазах плыло — рокот двигателя, голос Марины едва пробивались сквозь ровный белый шум в голове. Шея ослабла, он клюнул носом, но выровнялся и выпучил глаза на дорогу. В дальнем её конце горел яркий свет. Когда они выехали к мосту через Пионерный канал, Марина веско сказала:

— Так! Сворачивай!

— Куда?

— К проходной сворачивай! Я поговорю. Что они, не люди что ли? Нам пару литров всего надо.

— Марина, это бесполезно.

— Я что сказала?! — рявкнула она.

Ян свернул на подъездную дорожку, запетлял среди бетонных блоков с трафаретными надписями "ГематоЭлектроСтанция "Гирвас", проезд запрещён" и упёрся в поднятый стальной барьер. Оглушительно зазвенел баззер, луч прожектора ударил в лобовое стекло.

— Выйдите из машины, — приказал голос из громкоговорителя.

Ян отцепил трубку и открыл дверь.

— Руки держите на виду!

Ян поднял руки с открытыми ладонями.

— Всем выйти из машины!

Ноги Яна подкосились, он схватился за дверцу.

— Руки!

— Послушайте! — слабо выкрикнул Ян. — У меня перерасход топлива, я еле на ногах стою.

— Руки! — повторил голос.

Марина выскочила из машины, подхватила Яна, замахала, щурясь:

— Нам нужно топливо, хотя бы пару литров.

— Не положено!

— Ну будьте вы людьми! У меня ребёнок в машине.

— Я же сказал: всем выйти из машины! Всем!

— Вика!

Вика нехотя выбралась наружу и встала, угрюмо ссутулившись, сунув руки в карманы худи, у своей двери.

— Цель приезда?

— Я же говорю: У мужа перерасход, нам срочно нужно топливо, хотя бы два литра...

Человек с громкоговорителем молчал.

— Пожалуйста!

За трёхметровой сетчатой стеной, спиной к ним, стояли солдаты с автоматами. На правом краю бетонной площадки открылись ворота барака, оттуда вышли люди в одинаковых тёмно-серых робах. Шаркая ногами, построились в неровную колонну по двое, следом вышел человек в такой же робе с жёлтым флажком.

— Пошёл! — скомандовал он, и колонна нестройно двинулась в сторону сияющей огнями ГЭС.

— Слушайте, ну чего вам стоит? У вас же топлива хоть залейся. Нам до Койкар доехать...

Громкоговоритель молчал.

— У меня мать болеет, — жалобно сказала Марина.

— Поехали, это бесполезно, — качнул головой Ян.

Со стороны ГЭС подошла другая колонна, намного более тихая и медленная. Тёмная людская масса медленно втянулась в открытые ворота барака.

Идущий последним человек махнул жёлтым флагом и двери начали закрываться.

— Мы граждане и налогоплательщики! — взвизгнула вдруг Марина. — Ваше поведение это... Это... Оставление в опасности!

— Девушка, — сказал голос в громкоговорителе, теперь более живой: — Я вам сочувствую, но не имею права. Если я вынесу топливо — пойду под трибунал, а у меня тоже есть дети. Помогите мужу, что ж вы?

— Я не могу, — глухо ответила Марина.

— Поехали, — Ян снял руку жены. — Всё в порядке, доедем. Просто разговаривай со мной, хорошо?

Медленно, сжав онемевшими руками руль, Ян двинулся назад. Марина сидела боком и не сводила с него глаз.

— Говори, — повторил Ян.

— О чём говорить?

— О чём хочешь, только говори и спрашивай.

— Хорошо. О чём ты сейчас думаешь?

— Прекрасное начало, — саркастично усмехнулся Ян.

— Дурацкая история. Когда ты говоришь: "Говори!", я не знаю, о чём говорить. Майя Степановна звонила, говорит, у Вики проблемы с концентрацией. Говорит, она не признаёт авторитетов. Представляешь? Америку открыла! Как будто у других не так! Правда, Ян? Ян? Когда мы учились в школе, помнишь? На учителя рот раскрыть? И подумать не могли. Скажи, Ян?

— Угу.

— Ты таким пай-мальчиком был, такой зайка...

— Зато ты оторва. Какие там у тебя авторитеты были?

— О! Указатель. Койкары, пять километров. Совсем недолго осталось.

Ян свернул налево и сразу остановился. Узкая дорога дугой уходила в густой и тёмный ельник и терялась среди деревьев. Ни колеи, ни отвалов не было — сплошная белая кривая полоса.

— Проедем? — спросила Марина.

Ян пожал плечами и включил пониженную передачу. Осторожно, стараясь не буксовать, он съехал на заснеженную грунтовку. Машина шла тяжело, бампер грёб снег, Ян аккуратно подгазовывал, и каждое движение ноги на педали, высасывало из него новую порцию крови. Стрелка манометра дрожала в красной части шкалы, и до чёрной полосы, когда двигатель принудительно отключится, оставалось совсем немного. По нормальной дороге хватило б километров на двадцать, но не по засыпанной снегом целине. Тут в обмене милилитров на  метры может и не хватить.

— Едем, — пробормотала Марина. — Я пальцы скрестила.

Ян кивнул. Он дышал очень неглубоко, едва втягивая в себя воздух, ноги и руки стали замороженными кусками чужого мяса. Они пока подчинялись, но Ян их не чувствовал. Поворачивал руль и смотрел, как он вращается, как перехватывают баранку чужие бледные пальцы. Газовал с тем усилием, которое помнило тело, и, судя по движению машины, где-то в сотнях парсеков его нога на самом деле давила на педаль, но было это слишком далеко, чтобы почувствовать её сопротивление.

— Говори, Марин, — сказал он так тихо, что Марина едва его услышала.

— Да, Ян. Представь, знаешь, что я от Алины услышала? Её муж по секрету ей сказал...

— Алине по секрету?

— Да, оцени иронию. Слушай. Он сказал, что в гематронах используют живых людей.

— Смешно.

— Нет, серьёзно. Он вскрыл один. Говорит, сам видел.

— Конспирология. Там  искусственно выращенная биомасса без мозга. И ничего он вскрыть не мог — гематроны герметичны, и при попадании воздуха содержимое мгновенно разлагается.

— А ты откуда знаешь?

— В инструкции написано... Вот чёрт!

Снег впереди вдруг вспух горбом — капот зарылся в сугроб.

— Приехали...

— Что случилось? Как это?

— Вот так. Тут дорога вниз уходила.

— А назад?

Ян оглянулся. В алом свете стоп-сигналов сыпал снег, колеи уже не было видно. Сидела дочь – чёрный силуэт на красном, опустив голову, будто её всё происходящее не касалось.

— Я не выеду, —  сказал он.

Марина хлопнула крышкой бардачка и сунула ему батончик.

— На, жуй! Ты умный! Ты сейчас быстро всё придумаешь.

Ян помотал головой. Он взял батончик, чуть не выронил, но донёс до рта. После первого укуса стало немного легче, мозг был рад обмануться.

Отцепив топливную трубку, Ян вылез наружу. Прикинул, что они немного не доехали до озера Кивилампи. Арифметика проста. По прямой до Гирваса рукой подать, но через лес, по пояс в снегу — они не пройдут. Вперёд он уже не проедет, слишком много снега. Выехать обратно тоже сил не хватит — он почти на нуле. Онемели затылок и плечи, какая-то чувствительность осталась только в груди, где ещё колотилось кое-как сердце и толкало жалкие остатки крови по сосудам. Ян прожевал ещё кусочек гематогена и открыл капот. Загорелась тусклая лампочка подсветки. Снег валил всё гуще, падал на горячий двигатель и сразу испарялся. Ян неуклюже отщёлкнул шпингалеты на кожаной шторке за ним и сдвинул её вглубь, обнажилась прямоугольная красная крышка с надписью "Гематрон, собственность НК "Новая энергетика". Не вскрывать!". Ян задумчиво побарабанил по ней пальцами, потом приложил ладонь. Крышка была еле тёплой, неправильно тёплой для холодной погоды, или онемение обманывает его органы чувств?

— Слушай, может поднапряжёшься, а? — тихо сказал он. — На внутренних ресурсах. Я уже не вывожу.

— А ты с унитазом тоже разговариваешь? — раздался над ухом ехидный голос жены. — Хорошо никто не видит.

Ян не услышал, как она подошла.

— Сама ж говорила...

— Я взбодрить тебя хотела.

— Взбодрила.

Ян защёлкнул шторку.

— Марин, — сказал он.

— Что?

— Выхода нет, ты же понимаешь? Помоги мне.

— Я не могу, Ян. Я на самом деле не могу. Я скорей сдохну.

— Марин, мы все можем сдохнуть. Снегоуборочная техника будет тут в лучшем случае утром, к тому времени машина меня высушит, а вы замёрзнете насмерть.

Марина стояла, молча глядя куда-то мимо его левого бедра.

— Тогда остаётся одно: бери Вику и идите пешком. До Койкар три километра. За час-полтора дойдёте.

— А ты?

— А я останусь, я не дойду.

— Я так не могу.

— Можешь. Должна. Ради нашей дочери.

Марина замотала головой.

— Марин, я закроюсь в машине, включу обогрев, слабо-слабо, чтоб помедленнее остывало. В Койкарах попросишь помощи — есть же там трактор какой-нибудь.

— Я не брошу тебя здесь. Ты с ума сошёл?

— Тогда решайся.

— О Боже! — она закатила глаза и глубоко задышала. — Ты же понимаешь, что это не придурь.

— Я всё знаю, родная.

Непослушными руками он обнял жену и едва устоял на ногах — так сильно он устал.

— Так! Пошли сядешь. Если упадёшь, я тебя не удержу.

Еле передвигая ноги, Ян доплёлся до двери — вроде только что стоял, что-то делал руками, но, только Марина подставила плечо, и сразу ослабел, потёк, упал на сиденье. Жена опустилась на корточки и переставила его ноги в салон. Закрыла дверь, захлопнула торчащий капот.

— Давай, — сказала она, решительно стягивая куртку. — Давай только сразу, пока я не передумала.

— Уверена?

— Не переспрашивай, ради всего... Что надо делать?

— Рукав закати.

Марина засучила рукав свитера и протянула ему дрожащую руку.

— Только я отвернусь, смотреть не буду, хорошо?

— Хорошо, — кивнул Ян и вытащил каучуковый жгут.

— Это не так больно, как ты думаешь.

— Я кровь не выношу. Держи нашатырь наготове, а то отрублюсь.

— Как ты выжила до сих пор в нашем мире?

— Да вот как-то выживала.

Ян попытался затянуть, но ничего не вышло — жгут выскользал из пальцев.

— Вик, — позвал он. — Помоги пожалуйста.

С тяжёлым вздохом дочь сняла наушники и втиснулась между сидений. Молча забрала у отца жгут и быстро перетянула мамино предплечье. Ян протёр сгиб спиртовой ваткой и достал резервную трубку с иглой.

— Всё, сиди спокойно, смотри в окно. Поработай кулаком.

Марина быстро-быстро начала сжимать и разжимать кулак. Ян увидел, как шевелятся её губы, повторяя беззвучно "Господи, Господи, Господи...".

— Всё, зажми кулак.

Он склонился, но было слишком темно. Бесчувственными пальцами попытался нащупать вену, но безуспешно.

— Подсвети, Вик.

Вика достала динамо-фонарик, в его жёлтом свете Ян, наконец, увидел набухшую венку, потянулся к ней иглой — рука сильно дрожала. Марина зажмурилась и отвернулась. По щеке чёрной полосой покатилась крупная слеза.

Ян коснулся иглой кожи, Марина подпрыгнула, и Ян отдёрнул руку.

— Родная, я прошу...

— Да, да, да, я в порядке. Давай побыстрей, я не могу уже.

Марина вцепилась рукой в подлокотник, выгнулась всем телом, вжимаясь в дверцу со своей стороны. Ян снова попытался воткнуть иглу — проколол кожу, но в вену не попал. Марина тихо завыла.

— Всё! Стоп! — вдруг резко сказала Вика. Она стащила через голову худи. Ян успел удивиться коротко стриженым ярко-лимонным волосам — когда ж это она успела покраситься? Давно он не видел дочь без капюшонов и огромных бесформенных шапок. Вика сдёрнула с матери жгут и быстро, зубами, затянула его на своём предплечье.

— Дай сюда, — сказала она и протянула руку.

Ян нерешительно протянул ей иглу.

— Вик, ты уверена?

Вика молча забрала иглу, закусила губу и, тяжело сопя, воткнула её в вену.

— Поехали! — сказала она.

Стрелка манометра упёрлась в ограничитель на зелёном поле.

— Поехали! — процедила сквозь зубы Вика.

Ян завёл двигатель и подал назад. Машина качнулась и вернулась обратно.

Ян включил пониженную и попробовал проехать вперёд. Снег пополз по капоту и остановился. Машина упёрлась. Ян понимал, что если начнёт газовать, только спрессует снег под колёсами в скользкую плотную массу. Он переключил на заднюю и медленно двинулся назад. Марина уже пришла в себя и повернулась к Вике

— Дорогая моя дочь, а откуда у тебя такие удивительные навыки, позволь узнать? — спросила она.

— В школе учат на ОБЖ, — неохотно ответила Вика.

— А ну-ка покажи мне руки.

— Смотри, — пожала плечами Вика.

Никаких проколов не было.

— Говорю же, на ОБЖ учили.

— В наше время такого в программе не было.

— А в наше есть, — отрезала Вика и неуклюже, одной рукой натянула наушники.

— Ничего, — негромко сказала Марина. — Так со всеми подростками. Подрастёт — поумнеет. Правда, Ян?

Ян молча дёргал машину то взад, то вперёд, и понимал, что с каждым движением зарывается всё глубже. В отчаянии он вжал педаль в пол, корма поплыла, раскатывая снег в лёд.

— Всё, — сказал он и убрал ногу с педали. — Не выберемся.

— И что?

— Я не знаю, что, — пробормотал он и откинулся на подголовник. Он больше не мог держать глаза открытыми. Сознание плыло, тело было будто завёрнуто в горячую вату, и все звуки, голоса, щелчки двигателя под капотом, шуршание дворников, едва справляющихся с валящимся снегом — всё это было где-то очень далеко. Веки опускались. Осознание того, что открыть он их больше не сможет тянуло какую-то тоненькую жилку в груди, но веки падали, всё ниже, свет мерк, и сопротивляться сил не было. Оставалось одно желание: чтоб всё кончилось, чтоб не надо было бороться.

"Пусть их спасут", — подумал Ян, но мысль была какой-то отстранённой и безразличной, будто самые дорогие ему люди были сейчас так же далеко, как их голоса. Вдруг что-то больно врезалось в его плечо, и тишину разорвал автомобильный гудок.

— Что ты сидишь?! Не видишь? Он отъезжает.

Ян разлепил глаза, увидел лицо дочери, перекошенное гневом и испуганные глаза Марины за её головой. Левой рукой с вставленной иглой Вика оперлась на подлокотник, а правой давила и давила на клаксон.

— Зачем ты это делаешь? — спросил Ян.

— Затем, что я не дам тебе сдохнуть, пока ты нас отсюда не вытащишь! Я жить хочу! — выпалила Вика. — И хочу, чтоб вы жили... — Лицо её передёрнулось. — Не хочу возиться с вашими трупами, — сказала она и снова вжала клаксон.

— Никто не придёт, уходите, — прошептал Ян. Говорить он уже не мог.

Голова медленно клонилась к плечу, но казалось, что всё его тело постепенно переворачивается, кренится влево, к двери. Она была в нескольких сантиметрах, но Ян падал, а двери всё не было и, получалось, что он может так падать вечно. Дочь жала сигнал, колотила по рулю свободным кулаком, кричала что-то зло и яростно, и этот шум мешал упасть. Ян морщился, но ничего поделать не мог — оставалось ждать — гудело всё дальше. Когда-нибудь звук затихнет, и он, наконец, упадёт до конца и отдохнёт.

 

***

 

— Гладкий какой, — сказал незнакомый молодой голос.

— Из богатеньких, сразу видно. Вон зубы какие — белые, ровные, один к одному — отозвался другой, пришепётывающий. — И как он сюда попал?

— Солдаты привезли. Сказали, что в снегу завяз, и машина его высушила, — пояснил третий голос, солидный.

— Эх, блин, живут же люди — машина своя, квартира наверное есть, на курортах отдыхает. Вон загар какой.

— Может, из солярия.

— А какая разница? Старший, у тебя есть деньги на солярий?

Ян не открывал глаз — присутствие посторонних его испугало. По разговору он понял, что возле него сидят доноры, может даже мигранты из каких-нибудь бедных стран, так и не оправившихся после экореволюции — в их речи слышался слабый акцент. Свет лампы, проникавший сквозь веки потускнел, в ноздри ударил запах лекарств и хлорки.

— Смотри какой у него крестик с камушками, и цепь солидная... — тихо сказал шепелявый.

— Совсем дурак? — одёрнул его старший. — В гематрон захотел?

— Да я так, — стушевался шепелявый. — Ему-то что? Может, солдаты тиснули, пока тащили, кто докажет?

— Дважды дурак, на веки посмотри — он очнулся, только притворяется.

— Шухер, — шикнул молодой.

Тень исчезла, заскрипели кровати. Открылась дверь, и кто-то вошёл. Ян осторожно приоткрыл глаза. Над ним стоял пожилой мужчина в форме военврача и накинутом халате.

— Доброго утра, Ян Давыдович, как вы себя чувствуете? Оправились?

Ян кивнул. Он и в самом деле чувствовал себя заполненным под завязку, только саднила вена под портом.  От кивка забурлило в груди, толкнуло мощно в горло, рот наполнился острой желчью, и Яна вырвало в подставленный таз.

— Прополощите, — сказал врач и поднёс Яну к губам стакан. — Немудрено после такого переливания. Знаете, вам удивительно повезло, что наши лыжники были на вечерней пробежке в лесу и услышали сигнал.

— Где я? — спросил Ян и спохватился: — Где мои жена и дочь?

— С ними всё в порядке, — успокоил врач. — Вы скоро увидитесь. Они в гостевом домике. Это санчасть реабилитационной зоны "Кивилампи" Гирвасской ГЭС.

— Мы там были... Просили топливо... Не  дали.

— Ну а что вы хотели? Режимный объект. Моя епархия посвободней. Показатели у вас, Ян Давыдович, в норме. Недельку желательно отдохнуть и не напрягаться, дайте организму восстановиться. Ваша супруга сказала, что вы  направлялись в Койкары? Это чуть больше трёх километров, доедете легко, но там поставьте машину на прикол и за руль ни-ни. Усиленное питание, гемоглобиновая диета. Семь дней минимум. Договорились?

Врач дождался кивка.

— Встать можете?

Ян откинул одеяло и спустил ноги. На нём была тёмно-серая пижама, вылинявшая от многократных стирок. На соседних койках лежали люди в таких же пижамах. Лиц он не видел — только короткостриженые затылки.

В раздевалке с длинными рядами узких шкафов ему выдали одежду. На дворе ярко светило солнце. Среди заснеженных елей стояли симпатичные домики тёмного дерева. Десяток лыжников пробежал мимо Яна, обдав его потным жаром. Здоровые румяные лица улыбались — утомлённые, но счастливые. Один за другим, они съехали с берега и размашистым шагом двинулись по озеру, исчирканному лыжнёй. Ян с наслаждением вдохнул полную грудь воздуха — мир был прекрасен, и всё же было в нём что-то неправильное — как трещина на глянцевой эмали.

Они ждали. Марина в белом свитере, подкрашенная легко и элегантно, как всегда, но с глубокими тенями под глазами. Вика — в чёрной футболке с какими-то монстрами, пожирающими кривые буквы, сейчас — без капюшона. Жена повисла у него на шее, и сразу отстранилась, заглянула в лицо — не тяжело ли, не больно — он покачал головой. Дочь стояла рядом, и Ян силой притянул её к себе и поцеловал обеих в макушки.

— Зачётный цвет, — сказал он.

— Должен был быть белым, — пробормотала Вика.

— Хорошо, что не белый. Белых много, а ты такая одна.

Вика подняла на него глаза, губы дёрнулись.

"Посчитаем за улыбку", — подумал Ян. Он крепче прижал к себе дочь, радуясь, что та не пытается выскользнуть.

Они сели в машину. Ян снял с панели топливную трубку и замер. Пронести пять сантиметров, вставить в порт до упора, чтобы открылся клапан, и провернуть на пять градусов, пока не щёлкнет фиксатор  — так просто, но рука с трубкой уперлась в невидимую стену, в мягкое но непроходимое поле противоположно заряженного магнита. Он растерянно посмотрел в окно. Врач стоял рядом и  следил за ним. Заметив замешательство, постучал в стекло.

— У вас проблемы? — осведомился он, склонившись.

— Скажите... — Ян посмотрел в спокойные, холодные глаза врача, скользнул взглядом по серебристым орлам с кадуцеями на жёстком воротнике-стойке. Трубка в его пальцах задрожала сильнее, и Ян воткнул её обратно в держатель.

— Вы хотели о чём-то спросить?

— Я? Нет. Я, знаете... почему-то не могу...

Врач понимающе кивнул.

— Это возможно. Вы пережили сильный стресс. Я радиографирую в поликлинику по месту жительства, чтобы вам назначили курс психотерапии.

Он задумался.

— Вот что. Я откомандирую бойца, он отвезёт вас в Койкары и вернётся на лыжах обратно, будет ему вместо тренировки.

Ян молча пересел на пассажирское место. Через пару минут появился крепкий парень в спортивном костюме и задорной шапке с помпоном, поскрипел ремнями багажника на крыше, закрепляя лыжи, сел, и в просторном салоне сразу стало стало тесно от его налитых силой плеч. Он улыбнулся Яну, обернулся и улыбнулся ещё шире Марине и Вике.

— Мигом домчу, — сказал он, подмигнув. На розовом полнокровном лице засияли пунцовые пятна.

— Мигом не надо, мы не торопимся, — сказала Марина, тоже улыбаясь.

— Меня Борис зовут, — он воткнул трубку в порт на левом виске и натянул сверху край шапки. Включил радио и спохватился: — Вы не против?

Ян неопределённо пошевелил рукой.

Борис завёл двигатель. По топливной трубке побежала кровь — тёмно-красная, с оттенком спелой вишни.

"На таком две тысячи километров без дозаправки проехать можно", — подумал Ян.

Они выехали за ворота и свернули направо, к Койкарам. По радио закончилась музыкальная программа, началось интервью.

"А скажите, какие-нибудь альтернативные источники энергии разрабатываются? Этот вопрос беспокоит всех наших радиослушателей. До каких пор бездушные механизмы будут сосать кровушку народную?"

"Такие исследования ведутся, да, но, к сожалению, пока значительных прорывов не наблюдается. КПД биологических топливных элементов несоразмеримо выше, и, что важно, они экологически стерильны. Посмотрите на ситуацию глобально. Вся наша цивилизация была построена на симулякрах, реальный сектор составлял незначительную долю мировой экономики. Мы продавали друг другу несуществующие продукты за несуществующие деньги. Долго так продолжаться не могло. Экореволюция спасла нас, когда искусственно раздутые финансовые пузыри начали лопаться. Мы просто вернулись в естественное русло развития, к самому натуральному и неиссякаемому ресурсу — крови. Как говорил один деятель прошлого, люди — новая нефть…"

"Мы прервёмся на рекламную паузу. Автобусный парк Кондопоги приглашает на работу водителей до пятидесяти лет с правами категории Дэ-Е и уровнем гемоглобина не ниже пятнадцати с половиной..."

Ян переключил канал, заиграла электронная музыка из его детства. Он закрыл глаза. Солнечный свет проник сквозь веки, потом померк. Ян нащупал крестик и сжал его в ладони — камушки впились в кожу.

Татьяна Бирюкова

Последний день
 

           Дотянул. Дотянул до светлого пасхального воскресенья. Не столько до Пасхи, сколько, наверное, до дня, когда должны были приехать в отчий дом три его дочери. Может быть, он увидит их в последний раз. Одна приедет с ребёнком издалека на первомайские праздники, другая здесь, недалеко живёт, а третья учится в институте, но тоже обещала вырваться денька на три. Мелькнула грустная мысль: «Видимо, ей я уже помочь не смогу, трудно будет жене доучить младшую дочь». На столе на красивой льняной салфетке стоял пышный высокий кулич. Он любил куличи, помнил, как пекла их ещё его мама, там, в России, в большой, белённой известью русской печи. Эта традиция продолжалась всю его жизнь. И вот теперь перед ним кружка молока и кулич. Отщипнул кусочек. Вкусно. Но закашлялся. Слёзы навернулись на глазах. Схватил сигарету и жадно затянулся. Но и от затяжки опять закашлялся. Встал у приоткрытого окна, но от слёз ничего не видел. Отчаяние буквально схватило за горло. Прилёг.

          Сумерки медленно заползали в комнату. Сердце отбивало время, неровно толкалось в груди, то замирало, то ускоряло ритм, а он прислушивался к шагам и звукам на лестнице. Картины его недолгой жизни пролетали, как кадры чёрно-белого кино. Волга, деревня на горочке, поле, на котором работала семья. Мама в белом платочке, родившая одиннадцать детей, но выросли только пятеро: три дочери и два сына. Сестра Евдокия вышла замуж и уехала в Туркмению, в город с чудным названием Чарджоу, а в голодном тридцать третьем за ней потянулись и он, и сестра, и брат. В отчем доме осталась только Мария. А потом — война. Прошёл с боями до Кёнигсберга. Дороги войны долго снились по ночам, особенно сталинградские, с замёрзшими трупами, сложенными в нескончаемую поленницу. Работа в депо после войны на громадных станках «Рафамет» по ремонту вагонных колёс. Работа, работа, работа…

         Жена, дети — три девочки — радовали. Отличницы. А вот теперь он доработал до пенсии, но… Шум в подъезде прервал грустные воспоминания. Голоса дочек и жены — приехали наконец! Ну вот, собрались все у кровати. Утешают, подбадривают, что-то рассказывают, но он устал, устал от ожидания и очень рад, что увидел всех. Голоса становились всё тише, тише.

        Пасха в тот год пришлась на тридцатое апреля. Первого мая отца не стало.

Михаил Кромин

 

Мой папа -капитан​​​​​​​​​​​​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​​

Мой отец был офицером. Я начал помнить его, когда он был старшим лейтенантом, и каждая новая звездочка, а потом и второй просвет на погонах наполняли меня гордостью. Но это было потом, в Москве, где я считал себя причисленным к некоей касте военных, а там, где я прожил первые 7 лет, в погонах ходили почти все мужчины Чугуева. Этот город на Северском Донце в 40-ка километрах от Харькова был основан Аракчеевым как военное поселение, и вся жизнь Чугуева была подчинена военной службе. Главным зданием города была Школа. Ее все так и называли, и всем было ясно, о какой школе идет речь. Школа – это приземистое двухэтажное здание желтого казенного цвета с башней с давно остановившимися часами в середине и двумя симметричными крыльями по бокам. В крыльях были очень высокие окна с полукруглыми завершиями, а в башне – высокие парадные двери, которые, по нашему обыкновению, были заколочены и заросли краской, вход был где-то сбоку. По обеим сторонам башни стояли две пушки их тех, которыми стреляли в недавнюю войну. Школа была артиллеристская, и у большинства офицеров в городе на погонах были пушки. Школа стояла на казавшейся мне тогда огромной площади, на которой проводили парады и прочие необходимые Службе действия. От площади отходила главная и единственная мощеная улица города – Гоголя. Она была прямой, поэтому Школу видно было издалека, от того места, где кончался подъем от реки. Кроме Школы где-то неподалеку была танковая дивизия и какая-то авиационная часть. Ничего связанного с самолетами я не помню, а танки ездили по городу, как сейчас автомобили, ездили быстро, километров 40 в час и очень гремели на булыжниках. Однако Школа была главнее, начальник школы был одновременно начальником гарнизона, и не было в городе человека важнее его. В школе служил преподавателем мой отец и все его друзья и приятели.

Отец каждый день уходил в Школу к восьми часам, приходил в два, обедал, спал до половины пятого и опять уходил до позднего вечера. Иногда отец уезжал на день или два, и вечером, когда он должен был приехать, мать каждый раз подходила к окну, увидев на потолке движущийся прямоугольник света от фар машины.

Я гордился отцом, он был ослепителен в своем белом летнем кителе с золотыми погонами и белой фуражке. Мне он нравился также в мундире, кителе, гимнастерке. Я не любил, когда он надевал гражданскую одежду, хотя в то время ее как таковой у него не было. Гражданской одеждой называлась старая форма без погон. Единственным недостатком отца, по моему мнению, было то, что у него было мало наград – большинство его приятелей воевали, и у них их было много больше. Вообще в то время форма была главнее всего, и человек в форме вызывал уважение. А может мне это только кажется. Погоны носили все. Напротив нашего дома жили два брата, как их называли, «юристы». Они всегда выходили из дома в одно и то же время, и были одеты в коричневые костюмы с белыми погонами. Погоны носили и железнодорожники, даже у проводников пассажирских вагонов были погоны-эполеты в виде молоточков.

 В теплое время меня одевали в короткие штаны на бретельках и рубашку. Внизу я носил чулки с лифчиком и резинками, нижние штаны с резинками, обычно голубого цвета, которые всегда высовывались наружу. Меня иногда дразнили – «в бабских штанах». Мне это было немного неприятно. Зимой я носил «козла» - весьма длинную и неуклюжую черную шубу. Один раз я баловался дверью соседнего подъезда, меня поймала женщина, я вырвался и так быстро бежал, как было можно бежать в этой шубе. А она и не думала меня догонять. Однажды мы с мальчишками заперли девчонок в женской уборной, а потом ворвались к ним. Кто-то пожаловался родителям, и отец меня весьма чувствительно наказал – единственный раз в жизни. На полпути к Школе был клуб, где я посмотрел свои первые фильмы – «Чапаев» и «Белеет парус одинокий». «Паруса» я не помню, а игра на пианино белого полковника, и психическая атака каппелевцев так впечатлили меня, что я потом долго в фильмах и книгах был «за белых». Но я уже тогда в шесть лет понимал, что говорить об этом не надо. Я думаю, что это произошло потому, что у белых я увидел армию, похожую на ту, в которой служил отец, а самое главное – у белых были погоны. Вообще, я считал, что военный без погон – невоенный.

Отец в то время учился в заочном институте связи, где потом учился и я. Хотя у него уже было высшее образование, это ему было необходимо, так как он преподавал электротехнику и радиолокацию, а до войны, когда он учился, радиолокации не было вовсе, а электротехнику школьные учителя физики знали недостаточно. Диплом он не защитил, ему это показалось лишним. Отец занимался, в основном, ночами и по воскресеньям. Я не любил, когда «папа занимался», мешать ему было нельзя, нельзя было и шуметь.

Моими любимыми книжками были отцовская брошюра со знаками различия родов войск, правила уличного движения с цветными картинками, сказка про «глиняшку», стихи про метро с картинками поездов и станций, дядя Степа, а больше не помню.

Перед праздниками 7 ноября и 1 мая газета (это была «Правда») выходила с большими портретами Булганина и Кузнецова. Кузнецов был адмирал в очень красивой форме, у обоих было множество всяких орденов. Я раскрашивал их цветными карандашами. Один раз отец мне не дал раскрасить, даже вырвал газету и накричал. Это было, когда умер Сталин. Тогда на первой странице напечатали его большую фотографию в форме генералиссимуса. Он был очень красив, но мне казалось недостаточно. Теперь-то мы понимаем, к чему могло привести мое развлечение, не отними отец у меня газету. Помню, был портрет монгольского вождя Чойболсана, когда он умер. Форма его была самой красивой, так как была с эполетами. Когда я его раскрашивал, никто ничего не сказал. Летом арестовали Берию, тогда взрослые какое-то время говорили, что теперь многих будут «забирать в свидетели».

Я не помню атмосферы подозрительности, страха. Все, кого я знал, и кто к нам ходил, были молодые, веселые, энергичные, на вечеринках никто никогда не славил Сталина, просто выпивали и все. Особистов, правда, сторонились. Я помню, что их было двое. Отец был правоверным коммунистом или хотел им казаться. Он кричал на нас, когда Ворошилов по радио поздравлял с Новым Годом, а мы с матерью в это время о чем-то говорили.

Много позже, я куда-то дел комсомольский билет, а его надо было везти в приемную комиссию техникума. Я долго не мог его найти, когда отец узнал, он зло спросил – потерял, подонок? Мне было непонятно, как можно так называть человека, собственного сына, за кусок крашеного картона.

У него дрожал подбородок во время похорон Сталина, когда он слушал траурный митинг.

Когда начиналось лето, Школа выезжала «в лагеря». Все офицеры и курсанты на два месяца переезжали в летний лагерь недалеко от знаменитого села Малиновка. Лагерь был за рекой в шести километрах от Чугуева. Как я говорил, из наших окон была видна железная дорога и река, за которой и был лагерь. Мне даже казалось, что я вижу там палатки, хотя это и было невозможно. Обычно мы уезжали в Москву до того, как отец переезжал в лагерь, однако один раз отец уехал раньше, и мы остались вдвоем. Потом он приехал и сказал, что заберет меня с собой в лагерь. Как мы ехали, я не помню, хотя вся военная езда в то время была исключительно на студебекерах с открытым кузовом. В лагере мы жили в палатке. Это довольно большое сооружение, установленное на квадратной яме глубиной около метра. Стены и пол ямы обшиты досками. В палатке стояли кровати – в офицерских четыре или пять, в солдатских – десять в два этажа. В середине ямы вкопан довольно толстый столб, вокруг которого и крепилась палатка. В лагере я ночевал только одну ночь, может быть, больше было нельзя, а может потому, что я сильно провинился. Дело в том, что я панически боялся грозы, туч и вообще темных облаков. А тут, вскоре после того, как мы приехали, началась гроза. Я был один, так как все офицеры были «на занятиях». Мне стало страшно, я под дождем прибежал в класс, где отец учил своих солдат. Понятно, что мое появление вызвало сильное оживление. Отец мне ничего не сказал, посадил в сторонку и продолжал урок, а вечером сильно ругал и назавтра отвез домой. Спустя лет семь я снова оказался в лагере. В этот раз мы жили в домике – большом глинобитном бараке на земляном полу, разделенным на комнаты. Стены между комнатами были не до потолка. Отец уходил с утра до обеда и с обеда до вечера, а я был предоставлен самому себе. Один раз я оказался близко к классу (это был навес с лавками), где отец проводил занятия. Я испугался и спрятался, чтобы он меня не увидел. Вообще отец мне казался очень строгим, когда он сильно сердился, его лицо становилось белым, узкие губы сливались в ниточку, он тяжело дышал и был страшен. Мне кажется, что и мать побаивалась его в такие минуты. Я не помню, чтобы его гнев был направлен на кого-нибудь, кроме меня. Я очень не любил, наверное, как и все дети, когда родители останавливались поговорить с встреченными знакомыми – мне казалось, что возникающая на такой прогулке связь с отцом или матерью утрачивалась и довольно долго не восстанавливалась. Один раз мы откуда-то шли с отцом, и он остановился поговорить. Я тянул его и хныкал, чтобы идти. Он как всегда, не упрекал меня, пока не пришли домой, а дома «сделал лицо». Почему-то мне стало очень обидно.

Отец много гулял со мной. Одна прогулка особенно запомнилась. Мы пошли на стадион, который находился недалеко от нашего дома на улице Гоголя. Стадион был действующий, т.е. там играли в футбол. В тот день футбола не было, и мы ходили по полю и за трибунами. Было тепло, вечер, трава была зелена, а на ней много одуванчиков. Мне все это очень нравилось. Мы ходили с отцом, о чем-то говорили, а на следующий день стадион оцепили, приехали саперы. Как оказалось, стадион был заминирован еще с войны. Все говорили, что мы могли взорваться.

Предметы были – чтение, письмо, арифметика и чистописание. Ни физкультуры, ни рисования или пения в Чугуеве я не помню. Больше всего я не любил чистописание, когда надо было очень аккуратно писать в особой толстенькой тетрадке, которая называлась «прописи». Там были образцы букв и слов, и надо было рядом написать такие же. У меня не получалось. Читать и считать, а также складывать и умножать, как мне кажется, я умел всегда, поэтому в школе мне было неинтересно – я уже все знал. Один раз задали уроки по арифметике – сложить какие-то простые цифры. Я решил, что раз я это знаю, то и делать не надо. Вечером мне попало от отца. Еще я любил ходить в школьную библиотеку, нам давали книги на дом – своих у нас не было кроме совсем детских и по электротехнике, но по-настоящему читать я начал только в Москве.

В 54-м году военную часть, где служил отец, перевели в Харьков, родился младший брат, и родители решили меня отправить в Москву к родителям отца, чтобы я был под присмотром. В Москве я пошел в школу, в которой учились моя мама и мой дядя, который погиб на войне, во 2-й А класс. Кстати, там училась девочка, которая стала моей женой. Сначала я тосковал без родителей, потом привык и к быту, и к школе, и к друзьям. К родителям в Харьков я ездил на зимние каникулы, а летом они приезжали сами. Когда мне был лет 11-12, я начал рисовать, и у меня это неплохо получалось. В 15 лет я думал поступать в художественную школу, потом в архитектурный институт. Отец был против, так как считал, что эта специальность не очень востребована. Еще я хотел поступать в военную академию, но отец и тут был против. Он говорил, что в армии надо подчиняться, а я, по его мнению. подчиняться не умею. Подумав, он направил меня в радиомеханический техникум, после окончания которого я поступил в институт связи и стал радиоинженером.

Таким образом, отец определил мою жизнь.

57.jpg

Кубарева Алёна (А.Куба-Куба)

​

 «Э-рес»

​

«Э-рес» — первое, что выучила Сол. Так говорила старая, согнутая пополам бабка в балетном классе. Больше всего она — своей манерой бормотать под нос — напоминала маньó (ведьму). Сол даже боялась к ней подойти. Но, понаблюдав немного, выяснила: ведьма – не такая уж страшная. И потом, она всё-таки принимала экзамены в училище. Значит, была человеком.

Бабка со всех сторон осмотрела Сол, ощупала ей стопы, заставила прошагать, высоко поднимая ноги, туда-обратно, протанцевать польку и кивком подтвердила: годишься. Позднее Сол узнала, что эта маньо на самом деле — йочóн (фея). И — знаменитая в прошлом артистка Кондрашова. «Кондрашá-антраша», как с придыханием и только шёпотом, сдвигая брови — «Очень строгая!» — говорили ученицы. Сол увидела фотографию этой йочон в коридоре, когда шла в кабинет администратора оформляться в общежитие.

Родители, проводив до дверей училища, уехали, и Сол стало страшно холодно и одиноко. Наверное, как дедушке — он ушёл в прошлом году из дома, а потом его нашли неподалёку в снегу, воскового и кроткого, и на груди его, спиной ко всем, сидел маленький мальчик. Он, казалось, внимательно смотрел деду в лицо... И пропал, растворился при виде родных. Сол вспомнила это – она со всеми ходила искать деда – и содрогнулась.

И ещё: на похоронах всё время суетились — сначала на них никто не обратил внимание, думали, чьи-нибудь дети, они были с чашечками риса в руках, — бледно мерцавшие… «Вонгви (духи)! — пронеслось в голове Сол. — Это они!» И мороз тотчас выхватил у неё дыхание, окутал — сначала лоб, потом расширенные от ужаса глаза, потом всё тело — и сделал жемчужной и больной…

Но Сол всё-таки тащилась — пожалуй, на одной силе воли, с трудом вытаскивая ноги из свинцовой тины коридорных досок. И тёмная стужа чужой страны — из стен, как из леса, — таращилась на неё со всех сторон. И грязно-белые призраки — тоже… Откуда они взялись?! Прилетели вслед?!!

Но вот появилась йочон «Кондраша». Розовая и молодая, она вылетела в сверкающей балетной пачке из-за угла, с золочёной рамкой, которую вдруг выхватила из-за спины, будто острый меч-солнце. «Э-рес!» — сделала выпад, легко и бесподобно атаковав холод и духов. Схватка длилась недолго — враги пали ниц. И запросили пощады, признав «Кондраша» своей госпожой. «Мансé! Ура!» — кричали они.

И вспыхнула за окном — нет! заискрила, салютовала: всем! всем! всем! — самая яркая в мире, самая тёплая жёлтая звезда. А на зелёный мобильник Сол позвонил папа…

— Аппá! — засмеялась и заплакала от радости Сол…

…А ещё позже Сол выяснила, что «э-рес» — это просто счёт. И правильнее говорить «раз». Но переделать себя и свой язык, даже став взрослой, Сол не смогла. Или не захотела — из благодарности к спасшей её «Кондраша»…

В общежитии таких, как Сол, не оказалось.

— Ты кто? — Сплошь большеглазые девочки, обступив, с любопытством разглядывали заморское трико — Сол не успела переодеться — и тайком сильно щипали её тело.

От боли и обиды Сол едва не превратилась в реку. Но папа на прощание сказал: «Тяжело? Улыбайся! Во весь рот, будто тебе весело как никогда! Пусть никто не узнает, что на душе…» И Сол поверила, что только так можно одолеть жизнь. И удержалась.

— Как тебя зовут? — нетерпеливо повторила девочка с зелёными косичками.

Сол улыбнулась.

— Фу, дурочка! — недовольно сморщила нос та, что подошла раньше всех, — с жёлтой короткой стрижкой.

— Не Дурочка, а Снежная Луна, — поправила Сол: вдруг каким-то образом поняла, о чём спросили. Но ответила, конечно, на родном языке.

— Ты не русская, что ли? — удивилась жёлтая. — Я думала, из Бурятии…

Сол растянула губы ещё шире. Она хотела быть вежливым гостем. Показать, что незнание корейского — не такой уж большой грех. В самом деле, с кем не бывает! Пустяк! Да и выучат ещё!

— Хватит над нами ржать! — сердито крикнула зелёная. — Так умеешь? — И она сделала плие на полупальцах: низко присела — без всякой опоры! — на носках, широко разведя колени и выгнув подъём.

Сол посмотрела на её ноги. Ага! «Э-рес!»

— Да ты неправильно ставишь! Кто только учил! — воскликнула жёлтая. И рассмеялась.

Впоследствии жёлтая – Но́ра – оказалась замечательной. Даже лучшей. Опять папина школа: «Сделай всё, чтобы враги стали твоими друзьями». Нора делилась с Сол посылками из дома.

— Шоколад! А можно? — удивлялась Сол.

— Мне — нет, тебе — да! — хитро подмигивала Нора и, дёрнув Сол сзади за волосы, в открывшийся — «ай!» — рот ловко всовывала кусочек плитки…

Жаль, Нора (норан сэк, жёлтый цвет) ушла из училища, не дотянув до выпуска пару недель…

— Чалька1-печалька! А ты обманула, что Луна. Ты — Сол-нце! — Нора грустно улыбнулась, но тут же взъерошилась, дёрнула плечом, скривила рот. Сол захотела её обнять. Нора увернулась: — Ты что? Нельзя! Заразишься!

Тогда Сол протянула ей конфету.

— Ах, да! — Нора усмехнулась ещё горше — сердце Сол сделало болезненное фуэте. — Теперь мне можно…

— Это — духу дороги, — Сол покраснела, опустила глаза.

…А другая подруга — Хорёк, та, что с зелёными косичками (чхорок сэк, зелёный цвет), прикрывала спину, когда Сол в последнем классе училища сбегáла в театр — изучать партии ещё и там. Хотя «Кондраша» думала, что – к любовнику. И Сол не разубеждала её — не собиралась выделяться на фоне других. «Пока достижения не доказаны, хвастать нечем», — говорил отец.

— Лучше бы от своих товарок хорошему научилась, — качала головой, ловя Сол в коридоре, уже совсем седая, сложенная в четыре раза «Кондраша».

Она улетела на Большую Медведицу2 незадолго до первой главной роли Сол. И не получила от неё цветов. И не узнала, как Сол её любит.

Но, стоя за пагодой — исполняли любимую «Баядерку», обмирая от премьерного страха — сейчас её — её! — выход! — Сол услышала голос «Кондраша». А в нём — удивительно! — отцовские ноты…

Голос спросил:

— Помнишь ли?.. Киокнаё?

Сол кивнула.

— Сичак! Вперёд!

«Э-рес!» — тихонько поклонилась Сол и выпорхнула на сцену.

 

И когда её в танце ужалила змея3, Сол улыбнулась. Вернее, так: показалось, Сол поцеловала — слегка укусила — змею.

1 – 잘가 (чалька) — пока, до свидания (корейск.).

 2 – в доске, на которую укладывают мёртвых, корейцы просверливают семь отверстий, символизирующих звёзды Большой Медведицы; считается, что именно на это созвездие устремляются души людей после смерти.

3 – по сюжету балета «Баядерка» главную героиню Никию — а именно её партию танцует Сол — кусает змея.

Алёна Кубарева

Три «Эм» (Весна, Лето, Осень)
 

Думаю, мой папа был немножечко влюблён. В жену Андрея Ростока Марьяну. Откуда я это знаю? Раз в год, нагрузившись, – пытаюсь скрыть досаду, ибо в таком виде папа мне никогда не нравился… Да он никому в таком виде не нравился, себе – тоже… Так вот. Раз в год, как по расписанию, налившись под завязку, папа начинал Марьяне звонить. В трезвом виде никогда этого не делал. Почему? Потому что синенький всегда может сказать: «Да ты что? Я это говорил?!! Застрели – не помню! Пьян бы-и-ил!.. Как псарь на звонарне! Нет, как звонарь на псарне». А если ты – нехмельной, никакого оправдания тебе нет. А я просто кривляюсь, потому что мне – больно.

Я думаю, сухим бы папа никогда-никогда звонить не решился. Всё-таки, жена друга. Неудобно. Папа вместе с Ростоком работал на киностудии имени Горького. Андрей был режиссёром, а папа – оператором. Хотя даже если б наоборот, всё равно… А побороть себя папа не мог. Или – не хотел.

При этом совершенно точно между ним и Марьяной никогда ничего не было. Они пересекались, как друзья, – в Доме кино, во ВГИКе и других злачных местах. К нам домой Марьяна никогда не заглядывала. Папа появился у Андрея один раз – после его похорон. Оттуда папу принесли. Он опять там назюзю… Но больше он туда – ни ногой. Когда я спросила – почему, заёрзал; нехотя выдавил: некрасиво повёл себя. И Марьяна – выгнала.

После смерти Андрея папа осмелел и стал звонить Марьяне раз в три-четыре месяца. Но разговоры остались теми же. Невнятными. Я знаю, потому что подслушивала. Невольно. Просто папа – честное слово! – очень громко говорил. Кстати, ничего содержательного узнать не удалось. Бессвязное бормотание. Глупые смешки. Единственное серьёзное – «извини, извини, извини»… За что? Не знаю. Как и то, почему Марьяна всегда брала трубку. И не бросала.

…Берёшь один негатив, на котором – художественная фактура, например, мазки краски. Или вазелина – не важно. Не цветные, желательно, мазки. Следовательно, вазелин – предпочтительнее. И другой негатив – снимок девушки. Накладываешь первый на второ-о-ой... Это можно проделать и с классической фотографией, и с цифровой. Принцип тот же. Но папа творил, когда цифровых ещё не существовало. Он и потом предпочитал плёнку.

И вот – картина. Портрет Марины Летовой. С венком полевых цветов на макушке. Чуть откинула голову – для поцелуя. Лёгкий лукавый, но очень идущий ей – прищур. Улыбка солнца. Вьющиеся волосы – по плечам. Фотография – че-бэ, но ты видишь цвет – светло-русый. Сзади, фоном – бревенчатая стена. Пахнет сеном… Нет, не сам снимок. То, что на нём.

А вот Марина проступает сквозь капли дождя на оконном стекле. Смотрит в пространство, в сторону, но одновременно – внутрь тебя. И хочется рыдать. Вместе с дождём.

А вот – сквозь дремучую, древнюю, как Русь, чащу, сквозь ветви и корни столетних лип, вязов, сосен, дубов, сквозь кору – русалочий лик. Снова Марина. Зелёные реки стекают с её головы, превращаясь в слоистую мглу у… ног ли? Марина сидит на троне-коленях Лесного Царя. В короне из дурмана. Сзади мерещатся чьи-то жёлтые глаза и болотные скользкие руки. Марина равнодушна. Вернее, задумчива. И печальна. Как есть – Владычица. Леса, судьбы?

Я прибиралась в комнате папы – однажды он тоже умер. И нашла самодельную папку формата «А-два» на тесёмках. А там – ровно сорок фотографий. Со спецэффектами. Сорок Марин Летовых. Разных. Красивых. Навсегда молодых. Зачем папе столько? Зачем он снял так, что мы – хочешь не хочешь – влюбляемся, даже если совсем ничего не знаем? И, главное, никогда папа о Марине не говорил. Ни до её смерти, ни после. Он любил её… Пусть только как модель. А она знала. И ей это нравилось. Иначе бы такие снимки не вышли, верно? Простим папу. Это ведь не измена. Совсем.

…Вы смотрели фильм «Нгуен Ван Чой»? О борьбе партизан с подлыми капиталистами? Я не видела. Только отдельные кадры – в кинословаре. А папа смотрел. И потому влюбился в Мин. «Мынька», как её звали во ВГИКе, хоть и не была партизанкой, но носила фамилию Нгуен. Романтический ореол придавал её внешности особую эффектность. Мынька приехала из Страны Лотоса учиться операторскому мастерству.

Папа вспоминал её всю жизнь. Постоянно сравнивал Мыньку со мной – как будто я имела к ней какое-то отношение. «Дай-ка запястье!» – Папа обхватывал мою руку большим и указательным пальцами. – «А у Мыньки – тоньше!» – хвастал он. Как личным достижением.

Всё операторское отделение ходило к Мыньке – есть фо га с рисовой лапшой. Комната в общежитии – всегда забита под потолок. Но однажды папа пришёл – и оказался совершенно один… То есть единственным из однокашников. И вообще из гостей. А Мынька уже приготовила суп. И уходить – неприлично. И папа остался. Потом – ещё раз. И ещё... В то время он уже был женат на моей маме.

А дальше? Дальше Нгуен Тху Мин почему-то не оказалось в списке переведённых на следующий курс. Не сдала экзамены? Срочный вызов на родину? Или…

Мыньке устроили пышные проводы. Всей общагой. Всем курсом. Натащили вина, бражки. На закуску – чьё-то прошлогоднее варенье. Мынькины соотечественники с большим трудом приволокли лохань рисовой лапши. Мынька плакала, говорила, что никогда не забудет советских друзей. Её утешали, обещали приехать в гости – хотя знали: врут. А папа молча пил в углу… «Даже адреса не оставила, куда писать!» – жаловался он моим кистям. На самом деле, Мынька как-то прислала письмо. Но его перехватила мама. Изорвала в клочки. А папа потом собирал их с пола и пытался прочесть: «Там было что-то на латинице. Вроде «там биет1». И ещё – «муа ту2»; это – по-французски, «меня – ты…»?»

1 – Tạm biệt!- «До встречи!»; 2 – mùa thu [tʰu˧˧] – «осень», «осенью», «осенний», вьет.; moi tu – «меня ты», фр.

Лариса Кравчук-Дмитриева.

Наш папа.

 

Любовь к правому притоку богатыря Енисея горной реке Мана в семье передавалась из поколения в поколение. Начало этой традиции было положено дедушкой Иваном, продолжено его сыном Виктором ─ нашим любимым папой. 

 Не нарушая традиции, мы с детьми и внуками, на протяжении многих лет, преодолевали тысячи километров от столицы, чтобы напиться ключевой воды, полюбоваться синевой гор, погреться у костра, опьянеть от аромата таёжных трав, по вечерам притаиться в палатке, прислушиваясь к дыханию бескрайней тайги, к равномерному журчанию быстротечной реки  ̶ красавицы Маны, заслушаться рассказами охотников и рыбаков.   В нашем   воображении возникали образы таинственных скал - замков, бурлящих водопадов, гигантских рыб, диких животных, в том числе, медведей.        

«Медведь ̶ музыкант» ̶ одна из этих историй, рассказанных нам и внукам дорогим папой.

 

            Медведь- музыкант

Друг нашего дедушки Егор Кузьмич, давно собирался показать Виктору, как     растут вечнозеленые сибирские кедры с крупными спелыми шишками.      

̶   Покажу тебе, Витя настоящий кедрач!  Этот год порадовал нас обильным урожаем на кедровые орехи. Не зря, таёжный сторожил Егорушка, – ещё   прошлой осенью предсказал, что год будет урожайный.     

С вечера Егор Кузьмич подготовил лодку, непромокаемую тёплую одежду, два больших мешка для сбора кедровых орехов, на всякий случай охотничье ружьё, топорик, положил спички в небольшую коробочку, чтобы не промокли.  Вышли из дома в пять утра. Туман пронизывал холодом до самых костей. За ночь в лодку просочилось много воды. Виктору было поручено вычерпывать воду. От такого занятия молодой человек совсем продрог.               

 ̶   Держись   ̶   подбадривал, ̶   Егор Кузьмич. Скоро взойдёт солнце, согреешься.   Опытный таёжник   занялся установкой   мотора на лодку и попытками привести его в рабочее состояние.  Наконец мотор громко затарахтел, потом загудел, выпустил облако дыма и, лодка   заскользила против течения, как по гладкому льду, оставляя за собой валуны «кипящих» волн.   Когда лучи солнца, пробили туманный занавес и небо из серого обрело синевато- голубоватый цвет, тепло от ярких лучей добралось до путешественников.  Часа через два Егор Кузьмич резко повернул лодку и причалил к берегу.  Канатом закрепил лодку за большой валун, вскинул на плечо охотничье ружьё и перекрестившись, уверенной походкой направился вместе с юным Виктором в сторону смешанного леса, совсем непохожего на глухую тайгу.  Минут тридцать шли по заросшей зелёным мхом тропинке, как по мягкому ковру.  Чем дальше путешественники углублялись в бескрайний океан тайги, тем таинственней и загадочней становился лес. Лиственные деревья попадались всё реже, воздух всё больше наполнялся приятным хвойным ароматом красавиц ёлок, стройных сосен, пушистых ярко-зелёных пихт. Остановились у высокого дерева с густой кроной, толстыми сучьями, ровным прямым стволом.

̶  Вот наш красавец кедр! С гордостью произнёс Егор Кузьмич.   Отличают это дерево от сосны толстые сучья, ровные прямые стволы изумрудно – стального оттенка.       

̶  Наш долгожитель таёжных просторов, ̶ с особенной теплотой в голосе произнёс Егор Кузьмич. 

̶ Кедры, несмотря на выносливость, очень чувствительны. Даже от незначительного повреждения могут заболеть, а значит, остаться без плодов и вскоре погибнуть. Вот этим деревьям уже не одна сотня лет.  Охотники- браконьеры за кедровыми шишками в эту первозданную глушь   не добираются.   Зато наши деревенские таёжники в этом месте каждый год собирают по мешку шишек. Зимой всё пригодится.

̶  Смотри, Витюша, вот у этого кедра,  ближе к самой  макушке,   всё усыпано крупными шишками.  В прошлом году удалось собрать целый мешок такого богатства с одного   дерева. Я называю кедр царём тайги.  Кроме шишек у кедра почти все части дерева обладают целебными свойствами.

Особенно полезны напитки из кедровой хвои.  При головной боли    прикладывают ко лбу и вискам полотенце, смоченное крепким хвойным отваром. Из хвои кедра готовят хвойные ванны, —как общеукрепляющие, так и лечебные. Они действуют успокаивающе, снимают усталость, нервное напряжение. Напитки из хвои кедра полезны выздоравливающим людям, перенесшим тяжелые болезни, операции. Настой или отвар кедровой хвои пьют при некоторых отравлениях, например, дымом, выхлопными газами.

Рядом с кедром можно встретить деревья других пород, например – берёзу, пихту, лиственницу. Как правило, где кедр, там много брусничника, черничника.

Рассматривая ягодные плантации,  Виктор заметил крупную, блестящую на солнце шишку.

̶  Хорошая примета, ̶  обрадовался Егор Кузьмич,   внимательно всматриваясь  в  густо расположенные ветви большого дерева:

Орехи любят не только белки. Для медведя кедровые шишки тоже полезное лакомство. В этих местах можно и с медведем встретиться с глазу на глаз.

Незаметно сбор шишек увлёк Виктора.  Он даже не заметил, как отошёл от Егора Кузьмича на большое расстояние. Чем дальше увлечённый молодой человек углублялся в кедровые плантации, тем быстрее наполнялась его корзина.

Неожиданно, издалека до Виктора донеслись странные звуки. Он остановился, прислушался. Ему показалось, что он слышит музыку, что она звучит то громче, то тише, то протяжно или отрывисто. В какой-то момент звучат ударные, за ними вступают духовые музыкальные инструменты с чередованием струнных.  Осторожным еле слышным шагом романтичный Виктор приблизился   к месту необычного звучания.

  Звуки притягивали и завораживали молодого человека. Он совсем  забыл , что в тайге нельзя расслабляться, что здесь на каждом шагу поджидают опасности. Кроме диких зверей тайга кишит ядовитыми змеями.  Если охотник потеряет дорогу, лесные лабиринты заведут его в такую глушь, что ни один сигнал не дойдёт до спасателей и старожил этих мест.  Чем ближе приближался Виктор к невидимому объекту звучания, тем насыщенней и полнозвучней становились вариации не то голоса, не то музыкальных инструментов, иногда казалось, что где-то совсем близко устроилась целая группа струнных.

̶  Да нет!  ̶   рассуждал молодой романтик, продолжая продвигаться   на звук.  Не может быть.  Какие музыканты в тайге? Что за звуки? А может это только кажется?  ̶   рассуждал неопытный, начинающий таёжник.

 Метров за сто пятьдесят, чтобы не спугнуть невидимое чудо, Виктор   остановился и увидел такую картину: на поляне, словно на сцене, стоит пень, возле этого пня сидит огромный медведь и перебирает струны арфы. Виктор не поверил своим глазам. Чтобы не спугнуть музыканта, затаил дыхание, прислушался к загадочному звучанию. Минут десять постоял неподвижно, присматриваясь к лесному виртуозу. Изумлённый таким чудом Виктор негромко произнёс:

̶   Спасибо тебе мишка за концерт!                                                              

От любопытства, совсем потеряв бдительность и страх, шаг за шагом, как заворожённый   Виктор всё ближе приближался к музыканту.

  Каково же было   удивление восторженного путешественника, когда вместо арфы и медведя – музыканта, он   увидел сломанное ветром дерево, из пня которого пучком торчали длинные сухие щепки. От порывов сильного ветра они изгибались, издавая звуки подобные нежному пению арфы.

В это время, Егор Кузьмич не на шутку разволновался, потеряв из вида молодого гостя. В тайге легко заблудиться, оставаться на ночь одному опасно. Опытный охотник достал ружьё и несколько раз выстрелил.

  Виктор не сразу расслышал сигналы. Вспомнил рассказы таёжников, о том, что даже самого опытного охотника тайга может запутать, завести в такую глушь, из которой выбраться не будет сил.

   Сначала молодой романтик не мог определить в каком направлении по нехоженым тропам ему выбираться.     Когда ветер немного затих, до юноши донеслись приглушённые звуки выстрелов.  Звуки постепенно становились всё громче, значит выбрал правильное направление.  По дороге на хутор Виктор рассказал Егору Кузьмичу о своей встрече с медведем музыкантом.  Эта история   не удивила опытного охотника.   Он, как никто другой не раз убеждался, что в тайге своя жизнь, свои правила, своя музыка. Ближе к ночи   добрались до дома Егора Кузьмича. Переполненный    ощущением счастья от встречи с тайгой,   погружаясь в сон, Виктор вспоминал таёжный мир, с заросшими нехожеными тропами, с щедрыми дарами, красками, голосами и музыкой.   

              Много лет прошло с тех пор. Папины таёжные рассказы остались в нашей памяти. Уверена, что любовь к природе, интерес к путешествиям, по традиции нашей семьи, заложенной дорогим папой, для внуков - дедушкой,  как и прежде будут сохранены и продолжены.

 

 

Евгений Топчиев

Evgeny.topchieff@yandex.ru

+79037291503

 Телеграм-канал: https://t.me/literature_pie

 

Паром Вистула (рассказ)

Он всё никак не мог понять, что же его тревожит. Ощущение, будто в голову проникает ледяная вода. Родители? Анна? Серёжа? Точно — сын! Он не звонил уже неделю! Подходя к своему жилищу, арендованному прусскому особнячку на улице Радищева, Кирилл глянул на телефон: час ночи. Поздновато!

Сын ответил после первого же гудка — точно ждал.

— Привет, чё так поздно? Что у тебя там стряслось? — Так тускло, так безжизненно это прозвучало, что Кирилл сразу понял: стряслось как раз у сына.

— Я просто так, дружище. Как у тебя дела? — Кирилл уже подошёл к своей калитке, схватился за кованую ручку.

— Никак! — выкрикнул ему в ухо Серёжа. — Плохо у меня дела! Хреново, отстойно, как тебе ещё сказать? Чего ты хотел-то? Что-то срочное?

— Да нет… погоди… — Кирилла моментально бросило в пот. — Объясни! Сынок… давай-ка рассказывай. Я помогу!

Он всё не отпускал ручку калитки. Застыл как вкопанный: если там — беда, он прямо сейчас рванёт в аэропорт, первым же рейсом в Москву.

— С чем ты поможешь?! — всхлипнул Серый. Господи: он плачет! У Кирилла сердце кувырнулось в чан с кипятком. — Не сможешь ты… Это мои проблемы. Я сам во всём виноват!

— Да в чём?! — взревел Кирилл. — Что-то с девушкой? Соней твоей? С институтом? Тебя выгоняют? Говори!

— Ничего страшного, пап, — истерически рассмеялся сын, — просто я такой козёл. Просто, реально, зря вы меня родили! Ну скажи, почему я такой конченный? Она этого не заслужила!

— Кто — она? — прорычал Кирилл, прислонясь лбом к холодному профилю калитки.

— Я про Соню, — с шумом втянул воздух Серый. — Она всё для меня делает, а мне вообще ничего не нужно! Я думал, я её люблю, а по факту мне сейчас уже всё равно! Типа животное, понимаешь? Мне уже любая другая, абсолютно любая, больше норм, чем она! Я постоянно срываюсь… Мне вообще не прикольно. А она терпит. И мне так становится херово — хоть в окно шагай. Я собирался тебе позвонить… я наверно, брошу институт… В армию пойду! И ни ты, ни мама меня не отговорите.

— Какая ещё армия? — изо всех сил треснул калиткой Кирилл, направляясь вглубь двора. — Ты что, такой фанат этой власти?

— Причём здесь власть?! — запальчиво вскричал Серёжа. — Меня тошнит от всей моей жизни! Я устал за себя думать, пусть другие думают! Я не вывожу!

— У меня такая же фигня. Мне тоже порой кажется, что не вывожу, — горячо откликнулся Кирилл, припомнив весь свой последний год. — Но почти всегда есть выход, сынок, поверь! — он замолчал, слушая Серёжу, но и тот молчал. — Ты с мамой уже говорил?

— Не успел, на днях собираюсь. Если она сможет. Она же у нас теперь военкор, ты в курсе? С самим Разлётовым знакома! Ладно, пап, мне некогда, я в бар пошёл. Долбану пару коктейльчиков на сон грядущий. Ну всё, пока!

Звонок прервался. Перед глазами всё качалось. Кирилл поймал себя на том, что бегает по участку от стопки кирпичей до поленницы и обратно — словно в попытке отыскать выход из клетки. За прозрачным кованым забором — старая уводящая в тупик каштановая аллея, волнующаяся весенняя тьма.

 Он сам не заметил, как выскочил за калитку, зашагал вглубь аллеи. Не видно ни зги. Ветер задувал в рукава. Подошвы то и дело оскальзывались на грязи. Далеко впереди протяжно скрипнул товарняк — точно исполинская дверь на ржавых петлях. Неужели Серый один пьёт? Ему и двадцати нет. А что дальше? На секунду представился Серёжа-забулдыга: чёрное лицо, колтуны на голове, страшные тени под глазами. Кирилл подскочил к каштану, привалился грудью к мокрому стволу. Боже, переложи на меня страдания его! Выведи мальчика из мрачного лабиринта на свет!

Как это он институт бросит?! Два курса псу под хвост! С таким трудом прошли на бюджетное — и что же — всё зря?! Но, с другой стороны, а вдруг выбранный Серым путь — единственный правильный? Молодое отчаяние способно погубить, но способно и вывести — и как это наперёд понять? Ему ведь просто сбежать нужно. Утечь, укрыться — отсюда и армия! Бедный кузнечик!

Сердце Кирилла сжималось от боли, а ничего поделать он не мог. Что эта любовь Серёжина зашла слишком далеко, даже он, не особо интересующийся делами сына, давно понял и просто ждал, когда прорвёт… Вот и прорвало… Всю жизнь себе теперь поломает!

Дошагал до конца аллеи. Дальше — какая-то свалка, пустырь. А над ним — совершенно нереальное фосфоресцирующее зелёное небо. Как будто там вдалеке, на Преголе, светились фантастические корабли.

Что у Серёжи всё нормально и спокойно, было его фундаментом, а теперь и это, последнее, полетело в тартарары. Он-то думал, в Калининграде сможет толково работать — наивный! Слишком рано умыл руки. И Анна тоже хороша. В такой момент умотала в учебку в Крым, военкорка фигова! Предательница! 

— Алло, ты уже в баре? — впившись глазами в люминесцентную зелень неба и отчего-то вдруг успокоившись, произнёс в трубку Кирилл, — Короче… я же тебе по делу звонил... Ты мне нужен. Недели на три. Помощь серьёзная требуется. Сможешь приехать?

— Ты издеваешься, пап? — после паузы уточнил Серый под чей-то идиотский гогот. — Что я там делать-то буду?

—  Много чего, — не раздумывая откликнулся Кирилл. — Только вкалывать придётся по-взрослому. Не каждый выдержит. А деньги заработаешь хорошие, обещаю. Послушай… призыв ведь не завтра? Решишь в армию — валяй, я не буду тебя удерживать. Но сейчас подставь плечо. Губернатор будет принимать объект, а может и сам Путин. Ну, что?

— Не знаю, — мрачно отозвался Серый сквозь негромкое «тыц-тыц» за заднем плане, — я подумаю.

— Не пей много, понял? Проснёшься — набери.

 

Сработало! Через два дня кузнечик, длинный и мосластый, с огромной полупустой спортивной сумкой, перепрыгивая ступеньки, соскочил с трапа в Храброво. Поселился в однушке на Литовском валу, хоть Кирилл и предлагал свой особняк на Радищева. Честно говоря, оттого, что Серый не будет делить с ним кров, Кириллу полегчало.

Единственное: гирькой на сердце повисло беспокойство, как бы сын не окунулся слишком рьяно в местную ночную жизнь, не усугубил свои московские привычки. А посему Кирилл сразу, с самолёта, перехватив с ним по бургеру в аэропорту, доставил его на форт, велел переодеться и определил в самую гущу — в бригаду к бывшему диггеру Ромчику пескоструить стены: пускай увидит масштаб и поймёт, что они тут не шутят.

К чести Серёжи, на форте он освоился быстро. Грязную, разудалую «вакханалию» пескоструйки спустя три дня сменил на бережное латание поврежденной кладки кирпичными заплатами. Руки у сына — кто бы мог подумать! — росли откуда надо: то, во что Кирилл до сего момента не очень верил. По этой причине, кстати, страшился смотреть, как Серый трудится — ну его: только настроение портить. А вот поди ж ты! Другие повадились его хвалить. И Ромчик, начальник пескоструйки, и Кузьма, и Алмаст.

У армянина за две недели выбыли два бойца — так Серёжа и там выручил, и проявил редкую устойчивость к разрушающему психику дребезгу коронки по «железному» прусскому клинкеру и отвратительной, изматывающей организм вибрации, от которой — Кирилл знал по себе — и во сне не избавиться.

 Кирилл и сам не заметил, как перестал считать Серёжу обузой и приспособился затыкать сыном дыры и тушить пожары. И даже порой забывал причину, по которой тот согласился явиться в Кёниг.

Кажется, работа ему помогала: отвлекала. Кириллу хотелось так думать. Смену завершали не раньше восьми, мылись в щитовом домике на задворках форта, переодевались в цивильное и на каршеринге перемещались в центр. Садились где-то — в спортбаре или в чешской шпикачной — и, пока ждали заказ, и потом, растягивая третью кружку пенного до полуночи, обсуждали планы на завтра, а уже в девять утра Кирилл подхватывал его у казарм Кронпринца, и вместе отправлялись на форт — когда тут горевать?

Впрочем, Кирилл особо не обольщался. Это сейчас кузнечик временно забылся, пока работа закружила, а чуть отпустит — и соскучится по своему самовару, да и раскаянье накроет, что из Москвы сбежал. Кажется, голубки в эти дни почти не созванивались — во всяком случае, ни разу при нём. Как-то Серый обмолвился, что «взял у своей любви академ» — и так это грустно прозвучало, и такая загнанность посмотрела из его вытянутых ланьих глаз, что Кириллу захотелось схватить его за плечи, встряхнуть что есть силы: это твоя жизнь! Ты никому ничего не должен. У вас нет детей! Вы даже не женаты! Принимай меры!

Как-то в выходной они отправились вдвоём на машине в самую западную точку России: в Балтийск. Попутешествовать, развеяться.

До романтических военно-морских пейзажей добрались не сразу: припарковавшись у памятника Ильичу, пошли пешком, забрели в облупленные кварталы советской застройки, с дворами-пустырями, бельем на верёвках и клумбами из отслуживших покрышек. И лишь когда выбрались из этих «трущоб» на набережную — к вздыбленному над водой монументу Елизавете, к длинному узкому бетонному молу, тонкой зазубренной полосой уходящему в шумное коричневое море, — впервые за день по-настоящему насладились.

Холодные брызги; зелёные от водорослей тетраподы; и — рокот раздаётся из морских глубин; вода громко шибает в мол и разносится всюду мельчайшей пылью…

— Видишь его? — спросил Серёжа, показывая пальцем куда-то вдаль, в морские просторы, и удерживая от ветра бейсболку, чтоб не улетела.

Тут и Кирилл разглядел. Из Балтики в гавань, проминая килем буйную коричневую воду, шёл крупный серый военный корабль — точно выпиленный из цельного куска стали, не вздрагивая и не качаясь, словно скользя по подводным рельсам. Грозная машина с тяжелым шелестом прошла в паре десятках метров, медленно удалилась к докам.

Они последовали по набережной за кораблём и скоро вышли к паромной переправе на Балтийскую косу — Фрише Нерунг, известную военной заброшкой Вермахта и вроде бы неповторимыми дикими пейзажами.

Спустя полчаса компактный паром «Вистула», крупно дрожа старым стальным корпусом, оторвался от пристани, неся на борту Кирилла и Серого, ещё с десяток пассажиров и несколько легковушек. Во время переправы налетела снежная буря. Мокрый снег мчался по косой: серое небо казалось разлинованным тушью. Студенистая каша покрыла рифленый настил, крыши машин, поручни. Пристань и противоположный берег исчезли, будто стертые ластиком. Остался только волнующийся пролив, капюшоны, мокрые лица…

Стоило «Вистуле» пришвартоваться, снег перестал; за сырой мутью неба проглянуло солнце. Ступив на земную твердь, Кирилл с Серёжей прошли сквозь посёлок и очутились на кромке Фрише Нерунг.

Бог ты мой, какая красота!

Тускло сияющий на солнце жемчужный снег на ярко-рыжей подложке из песка. Море облизывает берег, точно бисквитный торт в мороженом! Узкая неровная, будто обкусанная, полоска суши убегает вдаль, и всюду, куда хватает взгляда, — это чудесное расслоение, наползание коричневой воды на оранжевый берег, на тусклый, почти прозрачный снег, тающий на глазах.

— Ты погляди, а! — восторженно воскликнул Кирилл, схватив Серого за локоть. — Разве ради этого не стоит жить?!

Меся кроссовками стеклянистый снег, они сбежали с пологой дюны, оказались у самой воды. Пахло мокрым песком и йодом — самой свободой!

Кирилл вдруг остро, нестерпимо захотел, чтобы Анна оказалась рядом, увидела всё это. Только она — больше никого не надо!

— Знаешь, как понять насчёт любви? — сам с собой вслух заговорил он, — Задумайся, хочешь ли ты самую прекрасную минуту разделить с женщиной? Будь у тебя в руках золотая рыбка, попросишь ли ты немедленно доставить сюда твою половинку и показать? Знаешь, у меня была девушка в институте — Светлячок. Я всегда причинял ей боль и сам же боялся за неё, бесконечно возвращал… Но если бы я однажды окончательно не ушёл, не встретил бы маму…

— Я не знаю, что делать, пап, — глухо проговорил сын. — Я уже скучаю, и внутри — пустота. В груди капец тяжко! Какие-то клещи жмут… Хочется всё вернуть, как было.

— …И непонятно, что лучше! — не слушая его, продолжал Кирилл, — Светлячок по своей воле никогда бы не бросила меня, но и я не познал бы всей глубины, всей бездонности любви, не встреть я твою маму! Но в глубине и бездонности всегда сидит страдание! Любовь не может наскучить! Или же это не любовь… Ты скажешь — я мазохист, но мазохисты — самые счастливые люди!.. Посмотри-ка на ту девушку, Серый…

На почерневших от времени деревянных мостках над морем селфилась, жмурясь в «зеркальце» телефона, высокая белокурая девушка с торчащим пальмочкой хвостом на голове, в дутой ядовито-розовой куртке и пушистых белых наушниках.

— Правда, хороша? — заговорщически прошептал Кирилл.

Серёга ничего не ответил, только с неприязнью и удивлением посмотрел на отца.

— Вот скажи мне, лучше она или хуже твоей Сони?

— В каком смысле? — раздраженно повел плечами Серый, мельком глянув на ангела.

— Ты знаешь, в каком, — беспощадно отозвался Кирилл.

— Ну типа… лучше, конечно, — после паузы вынуждено признал сын.

— Так иди и познакомься!

— Ты сдурел? Не пойду!

— Почему?

— Да зачем мне это? И потом… видно же, что она непростая. Она с нами на пароме приплыла. У неё новая «бэха».

— Ну и что?

— Богатая она, вот что! — злобно сплюнул в песок сын.

— Ну и хорошо, — и ухом не повел Кирилл. — Мне будешь деньги отправлять!.. Ладно, шучу. Не надо отправлять. Давай быстро, иди и знакомься!

— Да как я подойду? — прошипел Серёжа. — А что я ей скажу?

— Бездарь! — засмеялся Кирилл. — Видишь, она фоткает сама себя? А ты предложи свою помощь. Давай, решайся!

В следующую минуту сын, похожий на вставшую на задние лапки саранчу, бросив последний возмущенный взгляд на Кирилла, направился, размахивая руками, к чёрным мосткам, к белокурой нимфе в пушистых наушниках.

Елена Громова

E-mail: elenagrom48@mail.ru

Телефон: +79212239774

Свобода

            Облако подружилось с мальчиком. Вечерами они делились друг с другом впечатлениями прошедшего дня. Однажды у них получился интересный разговор. Сначала Облако рассказало о себе:

– Я как обычно гуляло по небу. Было солнечно и мы с другими облаками играли в догонялки над озером. Одного моего друга зовут  – Перистое, другого – Слоистое. Меня они зовут – Кучевое.  Потом мы увидели остров. Он похож на рыбу-нож с открытой пастью и тонким хвостом. На острове что-то красиво серебрилось и мы полетели к нему, чтобы рассмотреть. Я спустилось очень низко и чуть не задело крест на высокой луковке. Таких луковок там было много, и все они серебрились, как рыбные чешуйки на солнце.

– Я знаю, какой остров вы видели, – радостно сказал мальчик. – Это остров Кижи. Мы с родителями туда на теплоходе «Комета» ездили. Там целый архитектурный ансамбль из дерева. Две церкви и колокольня. Самой большой церкви, Преображения господня уже более 300 лет. Ещё там есть дома, где всё как раньше: посуда, лавки, умывальники, ткацкие станки, даже сани и телеги в хозяйственных помещениях дома. Это очень интересный музей.

– Да, там красиво и необычно.  Я бы ещё полюбовалось этой красотой, но подул сильный ветер и отнёс меня от острова. Ветер усиливался с каждой минутой. Неприятно, когда ты не можешь выбирать, что делать и куда направляться. Всё-таки я люблю свободу. А ты? – спросило Облако.

Мальчик задумался. Свобода? Что это? Он ещё не решил для себя, поэтому ответить затруднялся и признался честно:

– Я не знаю, что такое свобода. Делай что хочешь? Однажды я не хотел прерывать игру, чтобы вынести мусор, и сказал папе, что я свободный человек и могу делать что хочу.

– Что ответил папа? – поинтересовалось Облако.

– Папа сказал, что, конечно, я – свободный человек. И мама свободный человек и он тоже.

– И что потом?

– Всё было хорошо, пока я не проголодался. Я спросил у мамы, когда мы будем ужинать. Мама ответила, что ей хотелось читать книгу, а не готовить ужин, ведь она свободный человек. Я пошёл к папе и спросил его. Папа ответил, что ему хотелось смотреть кино, а не идти в магазин за продуктами и готовить ужин, ведь он свободный человек. Так свободным и голодным я и лёг спать.

– А потом? – спросило ошарашенное Облако.

– Утром я встал и первым делом вынес мусор. Пока я умывался, одевался и застилал кровать, мама приготовила завтрак. Больше  о своей свободе я не говорил. Я часто думаю о том, что же такое свобода.

– Может, я тоже ещё не понимаю, что такое свобода? – задумалось Облако – Может то, что со мной произошло, тоже как-то с нею связано?

Елена Громова

Мечты сбываются

Не в тридевятом царстве, не в тридевятом государстве, а в городке N жила-была небольшая дружная семья. Папа, мама и маленький мальчик. Он  не такой маленький, как мальчик-с пальчик, но, всё равно ещё маленький мальчик пяти лет. Папа и мама его очень любили и хотели, чтобы мечты мальчика сбывались, и был он счастливым. Захотел мальчик покататься на аттракционах и вся семья отправлялась в парк. Захотел мальчик гонять с соседом Васей наперегонки на велосипедах и папа купил ему двухколёсного друга. И не только купил, но и научил на нём ездить. Родители смотрели, как радуется сын исполнению желаний и тоже радовались. Но, однажды у мальчика появилась мечта, которую папа и мама, ну никак не могли выполнить.

А дело было так. Мальчик хотел сходить в зоопарк. Ну, что тут сложного? Такое желание исполнить легко, ведь зоопарк в городе N был хороший. Каких только зверей там не водилось. И больших и маленьких, и хищников и ласковых, и бегающих и летающих, и плавающих, и ползающих. У каждого зверя или птицы был прекрасный дом с вольером. У кого с деревьями, у кого с прудиком, у кого с пещерой или полянкой. В каждом доме стояли поилки и кормушки, в которые служащие зоопарка наливали воду или клали еду в положенное время.

И вот однажды, в прекрасный выходной день папа, мама и мальчик отправились в зоопарк. Мальчик надолго останавливался у каждого домика и внимательно рассматривал обитателей. На лице у него поселилась счастливая улыбка, глаза светились радостью, и эта радость отражалась на лицах родителей. Уже у третьего вольера Мальчик чихнул. Дольше всего мальчик задержался не у дома большого бурого медведя с медвежатами, ни у дома орла с крючковатым клювом и даже не у высоченного жирафа с маленькой головой на длинной, длинной шее. Больше всего мальчику понравилось семейство зайцев. На домике висела табличка «Заяц беляк». Что написано на табличке мальчику прочитала мама. Там вокруг взрослых зайца-папы и зайчихи-мамы крутились маленькие зайчата. Серые пушистые с длинными ушами, которые они то укладывали на спинки, то ставили торчком вверх. Они разгуливали по травке, подёргивали носиками и хлопали коричневыми бусинками-глазками. Мальчик стоял возле их домика и не мог оторвать взгляда от одного зайчонка, не похожего на других. Зайчонок был совсем белый с яркими красными глазками, словно их кто-то раскрасил карандашом.

Мальчик чихнул несколько раз и спросил папу:

­ – Папа, а почему все серые, а он белый? Он из другой семьи? Не родной?

– Я думаю, сказал папа, что он альбинос. Это когда организм не вырабатывает краску вернее, вещество меланин.

Мальчик задумался.

Дома, перед сном, когда папа закрыл книгу, которую они читали, мальчик слегка сонным голосом сказал:

– Папа, у меня появилась мечта, – улыбнулся и заснул.

Утром, когда мама будила мальчика, он начал теми же словами:

– Мама у меня появилась мечта. Настоящая.

Мама вопросительно посмотрела на сына.

– Я мечтаю о пушистом друге, – сказал мальчик, – давай возьмём себе питомца, зайчика-альбиноса, чтобы он всегда был беленьким. Я буду с ним играть, гулять на поводке. Буду его кормить, поить и убирать за ним.

Мама пригорюнилась, вздохнула и сказала:

– Но, ведь у тебя аллергия на шерсть животных. Нам нельзя заводить ни собаку, ни кошку, ни белого зайчика.

С этих пор мальчик начал грустить, плохо есть. Много ли, мало ли времени утекло, но родители заметили, что мальчик тает на глазах. Не просит новых игрушек, не хочет ни на аттракционы, ни в зоопарк. Часто сидит и думает. Что делать?

Однажды, папа вернулся с работы, поставил перед сыном коробку и сказал:

– Это тебе.

Мальчик встрепенулся, глаза его загорелись, он бросился открывать коробку. Там был маленький, покрытый белым искусственным мехом заводной зайчик. Он умел шагать, вертеть головой, поднимать уши и петь песенку.

Мальчик поставил его на полку и продолжал грустить и таять. Тогда папа купил ему большого мехового белого зайца. Он был красивый, мягкий, но неподвижный и уши поднимать не умел.

Мальчик сказал папе спасибо, посадил зайца в углу кроватки и продолжил грустить. Тут уже и мам загрустила, что мечта сына не может сбыться. Мальчик грустил, мама грустила и папа загрустил. Даже за вечерним чтением книг, какие бы весёлые папа не выбирал, мальчик не смеялся. Папа часто задерживался после работы и приходил с понурым видом.

Но, вот однажды, папа пришёл в работы тоже поздно, но весёлый и с хитринкой в глазах. За ужином, папа поглядывал на грустного сына и улыбался. А когда грустная мама повела грустного сына укладываться спать, папа закрылся в ванной.

Мальчик лёг в кровать, а мама спросила:

– А кто же сегодня будет читать сыну книгу?

После этих слов в дверях спальни мальчика появился большущий заяц из белого меха. Мальчик с открытым от удивления и испуга ртом уставился на зайца великана. Уши зайца сначала торчали вверх, почти задевая дверной косяк, а потом опустились на плечи. Заяц превратился в смешного нашкодившего зверька. Он вытащил из-за спины лапу, в которой держал пучок морковки, морщил нос и улыбался папиными губами и глазами. А ещё он был бородатый, совсем как папа. Мальчик расхохотался и бросился зайцу на шею.

Оказывается папа долго искал меховую пижаму с капюшоном и заячьими ушами большого размера. А потом придумывал, как опускать и поднимать заячьи уши. Больше мальчик подолгу не грустил, потому что знал точно, что мечты сбываются, и мама с папой его очень любят.

Громова Елена

Любовь с телепатией

Вечера в медицинском училище проходила не часто, но перед каждым праздником обязательно. Общегосударственные праздники уже десятки лет закреплены за определёнными датами и историческими событиями. Некоторые из них даже обладали статусом международных. Правда, для их подсчёта хватало пальцев одной руки, но, их любили, ждали и отмечали в семьях, на предприятиях, в школах и учебных заведениях.  Новый год, День советской армии, Международный женский день, Международный день солидарности трудящихся, Годовщина Октябрьской революции. Называли их так, по-простому, или просто датой, типа «Пойдёшь на демонстрацию седьмого ноября?». И ходили и весело встречали после демонстрации с родственниками или друзьями. Любили.

Накануне, в предпраздничные дни, проходили вечера, посвящённые этим датам. Вот и Маша собиралась на вечер в своём медицинском училище. Обычно, мама к каждому празднику шила ей новое нарядное платье. Перед этим бегали по магазинам в поисках материи и обсуждали фасон. Придумывали его с учётом возможности после праздника носить его на занятия. Это учитывалось при выборе ткани и силуэта. Например, возможность заменить кружевной воротник или жабо – скромненьким белым воротничком или его полным отсутствием. Удобны для этого были бусы и кулоны. Надо – надел и наряд праздничный, надо – снял и платье превращается в повседневное.

Маша перед каждым вечером очень волновалась. А кто не волновался в шестнадцать лет? А вдруг, именно на этом вечере, ей встретится Он? А вдруг, в этом нарядном новом платье к ней выстроится целая очередь желающих пригласить на танец, и она будет восхитительно крутиться в вальсе?

В глубине души, Маша очень сомневалась, что из целой массы девчонок, она будет пользоваться особенным успехом и вокруг сложатся штабеля поклонников. Ведь у них в училище слишком много девчонок и совсем мало парней. В группе медицинских сестёр  юноши отсутствовали, у акушерок тоже, у фельдшеров и зубных техников человек пять из тридцати. Но, надежда всегда проклёвывается, как маленький росточек на клумбе весной. Тем более, что она часто в буфете или в коридоре ловила на себе взгляд чернявого очкарика из фельдшерской группы.

Настал долгожданный осенний день. Училище находилось в самом центре города, а жила Маша на окраине. Маша приехала чуть позже семи часов вечера, зашла в актовый зал и увидела множество нарядных раскрашенных девчонок, стоящих группами и по одной вдоль стен. Кое-где стояли пары. Это девчонки, которые пришли со своими кавалерами. Небольшие вкрапления молодых людей, держались вместе, разговаривали между собой и бросали оценивающие взгляды на девчонок. Периодически они выходили из зала и возвращались ещё более подвижные и весёлые. Чернявый на вечер не пришёл. Наверное, подумала Маша, уехал на каникулы домой, как и многие девчонки из её группы. Звучала танцевальная музыка, но никто не решался танцевать. Через некоторое время зазвучало медленное танго и в разных местах, не отходя далеко от своих мест, появились танцующие пары. Одна из групп ребят, как по приказу рассыпалась на отдельные личности и, выбрав партнёрш, присоединились к танцующим.  Потом, откуда-то стали появляться  посторонние ребята. Один из них вошёл в зал, постоял, разглядывая публику, и направился к Маше.

Маша сразу почувствовала, что это не Он. Что ей не понравилось, объяснить бы не смогла. Всё нормально. Высокий, худощавый с обычной внешностью, правда, слегка небрежно одет. Внешность не выразительная, русые короткие волосы, прямой нос, серые глаза. Глаза Маше показались какими-то тусклыми, ни мысли, ни глубины, ни улыбки, ни огня. Сказать про него красивый или не красивый нельзя. Разговаривал он немного, очень стандартными фразами. Маша танцевала и ждала, когда закончится танец. На следующий, быстрый она присоединилась в своим однокурсницам. Во время танца заметила, что парень не танцует и стоит один.

Запыхавшаяся после быстрого танца, Маша выбежала в холл, а когда вернулась, этот парень опять пригласил её. Ей не очень хотелось с ним танцевать, но и обижать отказом тоже. Маша танцевала и поругивала себя мысленно за боязнь обидеть человека. Вдруг у него здесь совсем нет друзей или знакомых? Вдруг он чувствует себя одиноко? «Какое мне дело до этого? Или во мне уже поселилась клятва Гиппократа, которую я не давала, приходить на помощь нуждающимся?» – думала она, танцуя.

Они почти не разговаривали, даже не узнали, как зовут друг друга. А парень приглашал и приглашал Машу на каждый медленный танец. Маша решила сбежать, просто уйти с вечера. Тем более, что ей далеко ехать, да ещё и идти к дому по плохо освещённой улице. Маша всегда побаивалась ходить одна в темноте своего района.

Она стояла на остановке, когда этот парень опять появился рядом.

– Давай, я тебя провожу, – предложил он.

В это позднее время улицы выглядели полупустыми и резко отшить парня Маша не решалась. Но, и оказаться с этим незнакомцем в своём ещё более малолюдном и тёмном районе тоже не хотела.

– Не стоит, – сказала Маша, – живу я далеко. Автобусы уже перестанут ходить,  тебе сложно будет вернуться.

Парень ухмыльнулся.

– А может, мне по пути.

В этот момент подошёл автобус. В автобусе Маша чувствовала себя совсем неуютно, разговаривать не хотелось. Да и о чём? Парень тоже помалкивал. С каждой остановкой Машино беспокойство возрастало. Тревожные мысли метались в голове. Она не находила способа избавиться от провожатого. Вроде ничего плохого он ей не сделал, и всё же представить его рядом на безлюдной остановке почти в конце маршрута было жутко. Она ругала себя за то, что вообще пошла на этот вечер, за то, что не смогла убежать незаметно. А автобус шёл и шёл по пустому городу, неизбежно приближаясь к её остановке. Маша встала, подошла к выходу и посмотрела вперёд. На остановке стоял один единственный человек. «Вот сейчас автобус остановится, тот человек войдёт в автобус, а я останусь наедине с этим навязчивым провожатым», подумала Маша. Она осмотрела салон автобуса.

В середине сидела пожилая пара. Видно возвращались с какого-нибудь юбилея. Седая чёлка женщины, тщательно уложенная с помощью лака, выглядывала из-под меховой шапки, губы накрашены розовой помадой. Муж, в чуть сдвинутой набекрень шапке, явно под хмельком, улыбался с довольным видом и что-то говорил, наклонившись к жене. С другой стороны сидела средних лет женщина с наполненной хозяйственной сумкой и усталым выражением лица. На заднем сидении весело болтали три девчонки и парень. Маше показалось, что этот освещённый кусочек пространства, за окнами которого темень, хочет вытолкнуть её в неизвестность. У неё сжалось сердце, и похолодели руки. Выходить не хотелось. Парень стоял рядом.

Автобус остановился, распахнул двери, и Маша со своим нежеланным спутником шагнула под тусклый фонарь остановки. Человек, ждущий автобуса, повернулся, и Маша чуть не запрыгала от радости. Это был её отец.

– Папа, ты откуда? Как ты узнал, во сколько я приеду?!

– Телепатия, – засмеялся отец, – Познакомишь со своим спутником?

– Папа знакомься, это… – Маша смутилась, потому что не знала имени навязчивого провожатого.

Но, отец протянул парню руку и парень, пожав её, наконец, назвался:

– Павел.

– Спасибо Павел, что проводили, а то у нас тут темновато и безлюдно, – сказал отец, – и повернулся к дочке, – Пошли.

Парень остался на остановке, а Маша шла рядом с отцом и думала, что не такой уж и тёмный их район и погода прекрасная, не холодно и не жарко, нормальная поздняя осень. Ей показалось, что это самый прекрасный вечер в её шестнадцатилетней жизни. В голову полезли смешные воспоминания.

– Папа, а помнишь, как ты провожал меня на ночную смену в больницу во время практики? Тогда медсестрички позавидовали мне, что у меня такой кавалер. Они так и сказали – кавалер. А когда узнали, что это папа, просили познакомить. Дурочки не знали, что ты маму любишь.

Отец шёл рядом и улыбался. А Маша не могла остановиться, так радостно и весело было ей вспоминать.

– А помнишь, как мы гуляли тут с мамой? Вы шла вдвоём, а я впереди. Ко мне пристал какой-то парень. Он схватил меня за руку. Я не успела и слова сказать, как он уже лежал. Я тогда первый раз видела, как ты дерёшься. Потом ты ещё помог ему подняться, а парень извинялся, узнав, что ты мой папа.

Маша хохотала и прижималась к папиному плечу. Потом остановилась, посмотрела вокруг и сказала уже серьёзно:

– Папа, ты умеешь делать мир светлее и я тебя очень, очень люблю.

Нина Кромина

Хороший мой
 

    Уже темнело, когда мы с мамой поднялись на второй этаж универа, где она преподавала начертательную геометрию. Я бывал у неё на работе и раньше, но сегодня она повела меня по какой-то пустой лестнице, по другому коридору. Я удивился:

- Почему?

- Там ремонт, - не глядя на меня, ответила она.

    Подошли к двери с блестящей табличкой с крупными строгими буквами. Успел разобрать первую. «Д». Только стал придумывать слова на эту букву «Дедушка, Дом…», как дверь отворилась. На пороге стоял мужчина, мне показалось, что я видел его когда-то раньше, но кто он вспомнить никак не мог.
Он сказал маме: «Ты можешь спуститься к себе, мы сами разберёмся». Мама посмотрела на меня так же странно, как в тот день, когда привела впервые в детский сад. Вероятно, волновалась. Подтолкнула вперед к этому мужчине и отчеканила:
- Иди, я скоро приду.
Мне почему-то стало жарко, захотелось заплакать, но человек  взял меня за руку, повёл в комнату и закрыл за нами дверь. Я очень расстроился, что без мамы, но он потрепал меня по голове, подвёл к большому письменному столу, сел на стул, меня посадил к себе на колени, достал бумагу, большую коробку с цветными карандашами и со словами:
- Я слышал ты хорошо рисуешь? 
пододвинул их ко мне, открыл коробку.
Да, рисовать я любил, в детском саду мои работы всегда вывешивали на стенде в игровой комнате.
- Нарисуй что-нибудь для меня. Например, эту машинку.
Он опять выдвинул ящик и достал коробочку. Через прозрачную упаковку я увидел ярко-красную машинку. Точно такую же, как однажды приносил в детский сад Вовка. Мне захотелось поиграть, но мужчина   протянул карандаш, и я начал рисовать.
Пока, закусив по своему обыкновению губу, выводил линии, потом разрисовывал картинку, мужчина время от времени взъерошивал мне волосы, нюхал их, один раз даже поцеловал в макушку и прошептал:
- Хороший мой. Хороший.
А потом, когда я закончил рисунок, он сказал:
- Теперь напиши:
« Папе от Саши».
Я сказал, что не умею.
Тогда он взял мою руку, положил на бумагу и, обводя каждый палец, нарисовал мою ладонь.
Когда в дверь постучали, и вошла мама, мужчина опять поцеловал меня в макушку и опять сказал:
- Хороший мой.
Я посмотрел на коробочку с машинкой, папа протянул ее мне:
- А рисунки оставлю себе. Можно? И не забудь карандаши. Пригодятся.
Я кивнул и подумал:
“ Машинку завтра возьму с собой в детский сад, скажу, что папа подарил.”

Александра Грабарская

Мертвый

Рассказ

 

Стоит в дверях, мертвый как есть. Зенки точит. Кожа бледная — твердый шелк. Щеки ввалились, одежда мешком висит. На себя не похож. Сам не знает, что мертв.

— Чего ты? — глядит Светка с порога.

— Да ничего, — отвернулась я от сестры.

— Вылупилась на меня, аж не по себе. В книжку смотри.

— Дура, — бурчу я под нос, не на тебя вылупилась.

Отпели.

— Надо на могилу сходить, — говорю я Светке.

— Зачем это? — сестра недовольно оторвалась от телефона.

— Мама говорила, надо, — я младшая, попробуй, возрази.

— Вот еще. Я не пойду. Насмотрелась и наслушалась на всю жизнь.

На всю жизнь до самой смерти. «Ты самая младшая, будешь всех нас хоронить» — как сказала бабушка, умеет поддержать, когда же еще, как не на похоронах отца.

— Ань, ну хочешь, иди, но я не пойду, правда, в печенках уже сидит.

Стоит. Он стоит. В дверях. Ждет, когда мы закроем его в могиле. Запечатаем. Заплачем. Заплачем его до смерти. Запечатаем его слезами. Чтобы не вхожи были мертвые в мир живых.

Почему ко мне? Пришел бы к Светке. Она бы мигом на могилу метнулась, а не разглагольствовала бы тут. Она старшая, ей и отвечать. А с меня взятки гладки.

Нет, стоит смотрит. Что, всю жизнь будешь смотреть? Ну смотри, смотри, коли хочешь. Мама умерла как три года, ты потом ее могилу в слякоть истоптал. Каждый день ходил. Неужели и она вот так стояла в дверях, как ты сейчас?

Порог не может переступить. Видимо, не совсем вхож ты в мир живых.

На могилу, опять! А я, может, тоже не хочу. Снова через эти калитки, оградки. Как я поцарапалась о тот крест! Думали, заражение крови. Идешь по кладбищу, а под ногами земля мягкая и в ней покойники, раз, локоток подожмут, и твоя нога уже поехала, а рука потянулась ухватиться за этот корявый ржавый столбик весь в зазубринах да с отвалившейся голубой краской.

Натаскал ты нас, пап, на это кладбище. Что Светке, и мне уж тошно. А теперь и сам туда же. Что стоишь, не пойму.

— Опять вздыхаешь? — как она заметила, сквозь свой телефон? — Да как уж тут не заметить. Только и слышу, что твои вздохи. Сколько можно? Уж месяц прошел, на поминках не наплакалась?

— Сорок дней, — поправляю я.

— Что «сорок дней»?

— Прошло сорок дней, а не месяц.

— А разница?

Вечно ей нет разницы.

— Мама говорила, что на сорок дней надо идти на кладбище.

— Да. Когда? Самой когда сороковник стукнул в гробу? «Тук-тук!» — «Кто там?» — «Мы к вам в могилу пришли, можно?» Можно и без стука.

Вот и он вошел без стука.

— Да что ты все пялишься на дверь? Будто страхолюдина там стоит.

Светка опустила телефон.

— Ничего.

А этот даже бровью не повел, хотя куда, поведет — отвалится. Борода вон уже отвалилась. Но это еще в морге его побрили. Кто их просил? Всю жизнь человек был с бородой, все привыкли, и он привык, а в гроб положили, побрили, будто с бородой нельзя. Теперь на себя не похож.

Один раз только помню, как он побрился. Я маленькая была, потащил меня с собой в Крым. Я да он. В поезде спала, рассказывал, что заходили проверять: «Ваш, говорят, ребенок?» — «Мой, чей еще!», с тех пор так и называл меня «ребенок». Приехали мы на море, я в первый же день ключи потеряла, а он и не ругался, усмехнулся да заплатил за новые ключи. Неделя прошла, уж время уезжать, и он побрился, а под бородой кожа белая, не то, что на остальном лице, так и ходил двухцветный. А теперь. А теперь все лицо бледное и безбородое. Не он это. Я не знаю такого.

— Не смотри так. Прищурилась как нечисть, — гнет свое Светка.

Это нечисть на меня прищурилась. И даже не моргает. Стоит, дрыщ. Ноги — кости. Живого бы такие не выдержали.

— Знаешь, — задумалась Светка, — папа так всегда щурился, когда я в ночь приходила, открывал дверь, грел ужин, микроволновки тогда не было, он грел прямо на сковороде: чуть-чуть водички, чтобы не сгорело, и под крышку, ставил тарелку и ничего не говорил. Помню, котлеты. Ну что ты теперь-то вперилась в меня? Сама, что ли не помнишь эти котлеты?

— Помню, — опустила я глаза.

Папа, что стоял сейчас в дверях, уже не пах котлетами.

— А теперь, — начала рыдать Светка, — а теперь приходит эта дурацкая соседка. На поминках только эта жуткая кутья, и снова, и надо опять, нет, я больше не могу! — разревелась она в край и повисла у меня на плече.

Я принялась ее успокаивать, а она больше ничего не сказала, лишь пуще зарыдала. И этот все стоял в дверях, мялся, ни рыба, ни мясо, словно не приемлет его ни тот мир, ни этот.

Значит, мне надо его упокоить? Покойничек беспокойный. Правду бабка сказала, мне за всех мертвых в нашей семье отвечать. Если кто еще скоро умрет, убью, сама убью и закопаю.

Светка успокоилась и тихо всхлипывала. Ее грудная клетка нервно вздымалась, а голова покоилась у меня на коленях. Я включила ей телевизор, скоро она заснула. Телевизор прозрачно сиял в потемневшей комнате. Я повернула голову, он все там же. Только бледнее как закрашенный слой картины, если знать, что он есть, то ты увидишь его.

Теперь пора. Мягко отодвинув Светку, я встала, ноги покалывало, попа вспотела. Папа ждал у двери.

Кладбища закрываются рано, лишь начинает темнеть — все вон. Прямо перед моим носом закрылась калитка. Ворота — чтоб гроб ввозить: мертвым почести, а прохожим — так, калиточка.

Товарка цветами переругивалась с охранником. А я стою, мнусь у калитки. Заметила меня. А его нет, хоть он и рядом стоял, тоже мялся, ему что, мог бы сквозь решетку пройти, но без меня ни шагу.

— Закрыто уже! — махнула мне цветочница, и на пухлой руке блеснуло кольцо в белом свете фонаря, — Завтра приходи.

— Не могу, — буркнула я и покосилась на своего покойника.

Продавщица зашлепала к решетке.

— Что столбом стоишь, закрыто, говорю, развелось смутьянов.

— Мне сегодня надо.

— Раньше бы пришла, золотко, сейчас уже нельзя, — смягчилась она непонятно почему.

— Не могу, мне сегодня надо, — уперлась я.

— Умер кто?

— Да, отец.

Ее пальцы забегали по решетке.

— Что ж ты раньше не пришла?

Я снова покосилась на папу. Он стоял, обернувшись тем, что раньше было лицом, к кладбищу, и ни один ветерок не дернул отвороты его пиджака. Никогда не видела его в пиджаке. Зачем для смерти так наряжаться?

Продавщица жевала губы.

— Давно помер-то?

— Сорок дней будет.

— Давай стольник.

— Что?

— Давай, давай, — смяла она мою купюру, — Вань открывай. Да открывай, дурак, это моя племянница.

— Больно много у тебя племянниц, — донеслось из окна.

— В какой семье родилась, в такой и помру.

Она сунула ему через окно полтос, который достала из-за пазухи, а мой стольник спрятала в карман.

Калитка задрожала, заскрипела, черные прутья двинулись и сложились, открыв мне проход.

— Давай, давай, живее, — подтолкнула она меня внутрь и с лязгом захлопнула калитку. Отерев руки, она дернула ближайшую гвоздику, белую.

— На вон тебе одну, больше дать не могу, но не с пустыми руками же.

— Спасибо, — я неловко сломала один из лепестков на шарнирном стебле.

— Шустрей давай, — суетилась она, наклонилась и зашептала, — потом выйдешь у шестнадцатого участка, там дырка. Знаешь, где шестнадцатый?

Я кивнула, — да. — Помолчав, зачем-то добавила — там мама.

— Ох, — вырвалось у нее, — ну иди, живее.

Я сделала шаг и неловко оглянулась на эту женщину. Под зонтиком, совершенно ненужным ночью, она порхала за прилавком туда-сюда, убирая цветы, быстро перемещая все свои девяносто килограмм. Завтра заново будет расставлять цветы, красоту наводить, встречать тех, кто пришел в этот лес мертвых. Сколько-то она уже схоронила?

Обернулась. А он ждет меня на дорожке. Пошли мы вдвоем среди участков: призрак, не видимый никому, и я. Мертвенная гвоздика тускло светилась в руке.

Поворот, еще поворот, узкая тропинка, которая обрывается между могил. Вот столбик, у него направо. Продираюсь через оградки, темно, не заплутать бы, но гвоздика светится. Оборот. Вот и свежая земля, еще не огрубела, не отвердела. И он стоит там, его уже почти не видно, он сливается с этой темнотой, тут теперь его дом.

Я хочу сказать какие-то слова, но не могу. А мысли и воспоминания проносятся в голове так быстро, они все — наше прошлое, наше с папой прошлое, которое теперь буду помнить только я.

Он ждет. Терпеливо ждет. Не торопит меня.

Наконец я решаюсь. Бросаю гвоздику на эту темную сырую землю, в эту темную сырую ночь, в этот темный мертвый мир.

Все, папа. Теперь ты умер.

Вокруг никого, и только я стою у свежей могилы.

Юлия Пучкова

Папа

— Папа, всё рушится! Жизнь рушится! Я одна. Совсем одна, понимаешь? Иван уйдёт от меня и заберёт Руську.

Алёна попыталась перевести дыхание, чтобы говорить дальше, но, не справившись, расплакалась.

— Лёна, погоди, — отец со страданием в глазах смотрел с экрана на дочь. — Как он может забрать Руслана? Парню уже тринадцать лет — он сам решает, с кем ему жить.

Услышав это, Алёна завыла.

— Руслан решил уйти с отцом?

Зажав себе рот, Алёна кивнула.

— Это он тебе сказал об этом или Иван?

— Никто ничего не сказал, — давясь слезами, еле выговорила Алёна. — Но я не слепая. Я же вижу!

— Как это может быть? Вы же всегда были так близки? — отец осёкся, поняв что каждым словом бьёт в кровоточащую рану. — Успокойся, курочка моя. Давай вместе разберёмся. Пожалуйста, успокойся.

Алёна подняла на отца утонувшие в горе, воспалённые глаза. С экрана на неё глядело такое далёкое и такое  любимое лицо. Она мысленно прижалась к отцу как в детстве. И тогда, и сейчас она знала, что, что бы ни случилось, он всегда её защитит — никакие расстояния не имели значения. Она сделала глубокий вдох, потом ещё несколько.

— Я давно начала чувствовать, что у Ивана кто-то есть. Но что он уйдёт от меня, поняла полгода назад, — едва справившись с собой, начала она. — Они с Руськой и прежде были дружны, ты же знаешь, что у них куча общих интересов. Но со мной другое дело. Мы были с сыном как части одной и той же души, вернее, как одна душа, чудом занявшая сразу два тела. И вот примерно полгода назад всё начало меняться. Я не понимаю, как Руська мог стать таким слепым... — Алёна вновь остановилась, чтобы глубоким вдохом перебить прорывающиеся к глазам слёзы. — Раньше мы все общались на равных, но с тех пор как Иван, как я теперь понимаю, стал всерьёз задумываться о разводе, он начал демонстрировать своё интеллектуальное превосходство, буквально выставлять меня дурой перед сыном. Я не сразу догадалась, что он поставил целью забрать у меня Руську и увести с собой в другую семью. Что мне рассказывать тебе, Иван гораздо больше знает и он чертовски умён, и это то, что когда-то снесло мне голову, — она украдкой взглянула на отца, — ну да, врать не буду — он конечно был красив, дьявольски красив. Он и сейчас красив, чёрт его побери.

— Чёрт с его красотой, — вдруг взорвался отец, — о каком превосходстве ты говоришь? Ты умнейшая женщина. Может, ты не прочла столько книг, сколько он, но разве это самое главное для ребёнка в его матери?

— Оказалось, что это очень важно. Началось всё с того, что они садились на кухне после ужина и часами вели беседы об истории и философии — Руська начал этим серьёзно увлекаться.

— А ты? Где была ты?

— Я уходила. Я видела, как им интересно вдвоём. И, честно говоря, если пофилософствовать я ещё могу, хотя серьёзных знаний у меня нет, история уж совсем не моя сильная сторона, ты же знаешь. Сидеть рядом и молчать или говорить общие фразы и избитые истины? Я тут же почувствовала, что выгляжу глупо.

— Хорошо. Ты уходила. И что? Ты же продолжала общаться с Русланом не на исторические темы?

— Конечно. Но его посиделки с отцом стали ежевечерними. На наше с ним общение теперь оставалось совсем мало времени. И всё чаще на мои вопросы о школе, одноклассниках и его увлечениях Руслан стал отвечать односложно, а то и вообще говорить, что у него куча уроков, поговорим потом.

Отец закрыл глаза.

— Пап, ты же знаешь, я упустила слишком много времени в детстве, когда почти не читала. Где уж потом было наверстать? Я до сих пор медленно читаю. А историю в детстве не выносила — это была не наука, а мука. Помнишь, как нам её преподавали? Вместо живой истории зубрили всякие идиотские определения, вроде «Раб был бледен и худ».

— Я тоже перед тобой виноват, — мрачно сказал отец, — не только твоя историчка. Надо было тогда втянуть тебя в чтение, а я, как и многие в нашем поколении, считал, что для женщины не так уж важно много знать, не в этом её предназначение.

— Оно правда не в этом. Но много знать — это счастье! Сейчас я это очень понимаю. Да и знаю вроде немало...

— Но меньше, чем надо, для борьбы с Иваном. Я всё понял, дочь. У нас есть время?

— На что? Что можно сделать?

— Научить тебя истории... и философии.

Алёна с недоумением уставилась на отца.

— А почему нет? — сказал тот очень серьёзно. — У тебя живой ум и неплохая память. Да и у меня теперь гораздо больше свободного времени. Я верну тебе то, что задолжал.

— Думаешь, я осилю?

— Не сомневаюсь, курочка моя. Не сомневаюсь. Каждый день сможешь?

— Да! — это энергичное «да» имело такую силу, что ударилось в потолок и в стены комнаты и вернувшись, врезало по Алёниным барабанным перепонкам.

— Папа, милый! А мы можем начать прямо сейчас?

— Можем прямо сейчас, — отец на экране заулыбался.

И они начали.

                                                         ****

 Прошло полгода, и Алёна перестала уходить с кухни. Поначалу это заметно раздражало и мужа, и сына, но она делала вид, что ничего не замечает, и только жадно слушала их дискуссии. А через месяц на неожиданно заданный ей мужем едкий вопрос: «Ты вдруг заинтересовалась философией и историей?», она лишь улыбнулась и сказала, что в последнее время полюбила развивать себя в самых разных направлениях, чем заметно его озадачила.

Особое удовольствие ей доставляло с каждым днём знать и понимать в их разговорах всё больше и больше. Сын, в отличие от мужа, вскоре перестал раздражаться и искренне радовался маминому вниманию к своим глубокомысленным суждениям. Это не ускользнуло от зоркого ока его отца, ведь такой поворот совсем не входил в его планы. И наступил вечер, когда Иван пришёл на кухню, вооружённый до зубов заковыристыми вопросами к постылой жене.

 Когда в разгар разговора с сыном он спросил её, слышала ли она об апореях Зенона, Алёна будто растерянно взглянула на него, и на лице Ивана уже забрезжила радость от её скорого унижения, как вдруг она сказала:

— Да. Папа в детстве рассказывал мне про черепаху и Ахиллеса, который никогда не сможет её догнать. Там же у Зенона ещё про стрелу есть, да?

Тут повисла пауза, во время которой Иван буквально впился глазами в жену. Она спокойно смотрела на него и читала во взгляде столько неприятного изумления и будто даже растерянность, что с трудом сдержала себя, чтобы не расхохотаться ему в лицо.

— И как ты это понимаешь? — в глазах Ивана заиграла язвительная улыбка.

— Как раз недавно вспоминала об апореях, и мне в голову пришла одна мысль, которая для меня многое объяснила, во всяком случае, почему Ахиллес догонит черепаху. Но она не помогает понять, как это возможно.

Лицо Ивана засияло — как же легко жена попалась в его ловушку.

— Ну-ка? — весело сказал он, изображая заинтересованность.

— Возьмём какую-нибудь окружность, длина которой нам известна. Выберем такую окружность, радиус которой является целым числом. Её длина равна 2пr. Разделим окружность на 2r кусочков. Допустим радиус у нас 3, тогда мы разделим окружность на 6 частей. Длина каждой части будет п. Но число п бесконечно, оно неисчислимо. Иными словами каждый из шести кусочков бесконечен. Но это не помешает нам выбрать одну точку на окружности, совпадающую с делением, разрезать и растянуть в отрезок. А теперь пустим по этому отрезку черепаху и Ахиллеса. Пусть Ахиллес шагает по делениям, тогда через шесть шагов он пройдёт весь отрезок. И неважно, в какой момент он догонит черепаху — важно, что он сможет перешагивать бесконечные отрезки.

Тишина повисла над столом, и стало вдруг слышно, как стрелки больших кухонных часов отмеряют бесконечные отрезки на конечном циферблате.

Первым из оцепенения вышел Руслан:

— Ма, слушай, это ж крутейшая идея! Ты где-то её вычитала?

— Нет. Просто как-то думала про число пи и то, как так получается, что мы видим конечную окружность и её вполне конечный радиус, притом что что-то одно из них или оба являются бесконечными, так как их делимое кратно бесконечному числу. А если ещё и подумать о том, что что-то из них может быть целым числом, например, радиус, то получается вообще сюрреалистическая картинка, потому что произведение или частное двух бесконечных чисел даёт целое число. Как так — в бесконечной окружности укладывается 2п целых отрезков? Или в ней же укладывается целое число отрезков длиной 2п.

Руслан стал развивать мамину идею и это так увлекло его, а вместе с ним и её и, наконец, Ивана, что два часа на кухне пролетели незаметно.

— Ну мама — ты мозг! — подытожил вечер Руслан, подошёл и обнял мать так, как давно не делал.

Алёна нежно прижалась к сыну и зарылась лицом в его домашний свитер, только чтобы не расплакаться от своей первой победы.

                                                                     ***

На следующий день она пересказывала всё отцу:

— Знаешь, он как будто впервые за последние полгода посмотрел на меня другими глазами.

— То ли ещё будет, курочка, — улыбнулся отец и в уголках его глаз блеснула набежавшая влага, но он не дал ей выйти за берега. Победа будет за ними. Ивану не справится с их тандемом — не на тех напал.

— Ну что ж, поехали, — улыбнулся отец. И они поехали в средневековую Европу со всей её многострадальной историей и практически сведённой до теологии философией.

                                                        ***

 Уже год как Иван под предлогом необходимости работать заполночь облюбовал себе гостиную и перенёс туда все свои гаджеты и книги, и когда-то их с Алёной комната счастья стала теперь её убежищем. Был поздний вечер октября, когда Руслан постучался к ней:

— Ма, пойдём на кухню. Папа освободился, — сказал он сквозь дверь.

— Бегу, — крикнула Алёна, подмигивая отцу, который впервые стал свидетелем их укрепляющейся победы.

Отец подмигнул в ответ. Алёна выключила компьютер и отправилась на кухню. Уже некоторое время она стала замечать, что больше не раздражает мужа. Во всяком случае, его тон перестал был едким, а временами он совершенно искренне интересовался её мнением и внимательно слушал то, что она говорила.

Прошло ещё несколько месяцев. Одним субботним утром теперь уже Иван постучался к ней, и когда она предложила ему войти, с порога сказал:

— Алён, а что если нам всем вместе сходить в следующем месяце в театр. Что-то я соскучился по нашим совместным культурным походам.

Они обсудили удобный для всех день, и когда муж вышел, Алёна закрыла глаза и сидела так долго-долго. Нет, она не плакала и не хотела плакать, и если бы сейчас её увидел Леонардо Да Винчи, он сказал бы, что она улыбается улыбкой его Моны Лизы.

Потом Алёна сделала видеозвонок отцу. И только когда тот появился на экране, стены воздвигнутой ею крепости духа рассыпались, и она заревела.

— Папа, как же я люблю тебя! Мы победили! И, может быть, я боюсь в это поверить, но...

Их разговор продлился далеко заполночь. Когда образ отца улетучился с экрана, Алёна запрокинула лицо и прошептала во вселенную: — Спасибо! Спасибо, что подарила мне такого отца! Господи, как же мне космически повезло.

Дмитрий Апполонов

dmitry.appolo@yandex.ru

 

Лето в кармане

(Рассказ)

 

 

​

 

(2026 г.)

Лёшу обхватили бабушкины пухлые руки.

— Ну надо же, какой большой! Вытянулся-то как!

Он топтался в дверях, прижатый к её мягкой груди, пахнущей чем-то аптечным. Бабушка отпустила его и оглядела с ног до головы.

— Сколько я его не видела?.. Два года уже?

Она потрепала мальчика по волосам и шагнула назад.

— Проходите, проходите скорее!

Мама опустила чемодан, скинула босоножки и прошла за бабушкой. Лёша нагнулся и потянул кроссовки за шнурки. Потёр пальцем пятно, поставил их в угол. Осмотрелся.

Тесная, завешанная одеждой, прихожая. На тумбочке — телефон с большим диском. Такой же, как дома, только жёлтый. Лёша снял трубку: она гудела пусто и безразлично. Он вдруг подумал, что даже не знает кода своего города и положил её обратно.

На кухне звенела посуда и мамин голос.

Бабушка убирала со стола газету с кроссвордом. Мама ставила чайник. Кивнула Лёше на табурет.

— Кушать будешь?.. — спросила. Он помотал головой. — Не будет он, Вера Игоревна.

— Ну хоть чаю с нами пусть попьёт, — бабушка открыла шкафчик. — У меня для него гостинец есть.

Положила перед ним сникерс. Лёша протянул руку.

— Не всё тебе! — мама нахмурилась. — Поделишься со всеми.

Он спрятал руки под стол.

— Ну. А добрались-то как? — бабушка расставляла чашки. — Сильно устали?

— Да нет. В поезде проспали всю дорогу. И в автобусе сидели.

— Да уж, к нам не наездишься. Ну хоть увидит Лёшенька, где отец его вырос. Места у нас тут... Закачаешься.

Лёша посмотрел в окно. Снаружи — только такая же облупленная трёхэтажка. Он вздохнул и пододвинул чашку. Впереди было целое лето. Длинное и тоскливое как гудок в телефонной трубке.

Лёша допил свой чай и поставил чашку в раковину. Вышел в коридор. Мама и бабушка остались болтать на кухне.

Он скрипнул дверью и заглянул в комнату. Она была маленькой, пахла пылью и старой мебелью. В углу стоял шкаф, набитый книгами. Под окном — диван, застеленный. Для него, наверное.

Шагнул внутрь и больно запнулся о коробку. Под картонной крышкой оказалась куча камней. Взял один — серый, шершавый. Весь в тёмно-красных прожилках, словно в кровеносных сосудах. Лёша покрутил его в руках и бросил обратно со стуком.

Дальше по коридору была большая комната. Ковёр во всю стену, напротив — горка с посудой и пузатым телевизором. Занавеска слегка шевелилась от сквозняка.

Лёша вышел на балкон. Солнце садилось. Всё было тихо. Ни шагов, ни разговоров, ни детских криков. Он перегнулся через перила и пустил вниз длинную коричневую после сникерса слюну. Та шлёпнулась на разбитый асфальт. Постоял и вернулся в комнату.

На полке, прислонившись к хрустальному графину, стояла фотокарточка. Молодой солдат в фуражке со звездой улыбался Лёше сквозь стекло.

На плечо опустилась мамина рука.

— Это папа? — спросил Лёша.

Мама не ответила. Лишь сильнее сжала пальцы.

Спать легли вместе, на тесном диване. Лёша ворочался. Одинокий фонарь рисовал на потолке причудливо колышущиеся тени.

— Мама... Мама.

— Мм?..

— Ты когда уезжаешь? Завтра?

— Да, сынок. Утром.

— Не оставляй меня тут. Пожалуйста.

— Не глупи, Алексей Вадимыч. Мы уже всё решили. Спи.

Утром мама тихо собралась и уехала на первом автобусе.

***

На завтрак была каша. Лёша размазывал её ложкой по тарелке.

— Папа твой очень её любил, манную, — бабушка гремела чайником, — Сейчас чаёк заварится. У меня и печенье есть.

Кое-как покончив с кашей, Лёша вышел во двор. Сел на качели. Раскачивался под пронзительный скрип и разглядывал приземистые панельки вокруг. Половина окон была заколочена. Другая — смотрела мимо.

Показалось, что кто-то выглянул из-за занавески... Показалось. Он покачался ещё немного, сполз с качелей и побрёл вдоль домов.

Дома окружали сосны. Они уходили высоко в небо, и их верхушки шептались о своём. От посёлка шла разбитая дорога, ведущая через лес. Лёша дошёл до остановки и, найдя чистое место, сел на лавку.

Потом это стало привычкой.

Каждое утро Лёша ел кашу, обычно манную. Выходил во двор, плутал между домами. А после — приходил на остановку и сидел, будто ждал автобус.

Днём он доставал книжку из пыльного шкафа и забирался на диван. Но интересные книжки быстро кончились, остались только какие-то учебники. Бабушка занималась своими делами, включала радио, гремела посудой. К вечеру начинала зевать и спрашивала, не хочет ли он чаю.

...В тот день он сидел с «Маленькими дикарями», уже даже не перечитывая, а просто перелистывая. И тут с улицы раздался скрип качелей. Лёша подскочил и прилип к окну.

На качелях сидел пацан и сосредоточенно раскачивался, то подгибая, то выбрасывая вперёд худые ноги.

Лёша натянул кроссовки и выскочил во двор. Подошёл быстрым шагом. Качели взвизгнули ещё пару раз и замолчали. Пацан смотрел на Лёшу из-под растрёпанной копны светлых волос, а потом вдруг спросил:

— У тебя спички есть?

Лёша похлопал по карманам и нашёл коробок. Протянул ему. Они зашли за дом, и тот достал таблетку сухого горючего.

Молча смотрели на оранжевый огонёк. Пацан поправил таблетку палочкой и негромко сказал:

— Вадик.

Лёша, не глядя на него, ответил:

— Лёша.

Огонёк моргнул и погас. Лёша поднялся и отряхнул руки о штаны.

— А ты здесь живёшь? — спросил он Вадика.

— Недавно приехали. Мама здесь на комбинате работать будет. А ты?

— А я на каникулах. У бабушки. Так-то я в Казани живу.

— Понятно, — Вадик взъерошил копну. — Ну, мне пора. Завтра выйдешь?

Лёша кивнул.

Он смотрел, как его новый знакомый скрылся за углом дома, махнув рукой на прощание.

***

— Я. Гулять. — Лёша с набитым ртом торопливо отодвинул тарелку.

Вадик уже ждал на качелях.

— Куда сегодня? — спросил Лёша.

Вадик молча показал головой в сторону леса и зашагал вперёд, не оборачиваясь. Лёша засеменил следом.

Сначала шли по знакомой тропинке к остановке, но за ней Вадик свернул резко вправо, под низко нависшие ветви. Здесь тропы уже не было — только колючая трава и валежник.

— Тут пройти вообще можно? — спросил Лёша, продираясь за спиной у Вадика.

— Можно, — коротко бросил тот. — Тут много где можно.

Вадик шёл легко и быстро. Придерживал ветки, чтобы те не хлестнули Лёшу по лицу. С каждым шагом лес пах всё гуще — прелой хвоей и мхом. Свет пробивался косыми, пыльными столбами. Было тихо, только иногда под ногами хрустели шишки.

— Здесь, — сказал вдруг Вадик, останавливаясь на небольшой прогалине. Солнце ярко освещало почти белый каменный выступ, кое-где поросший лишайником. — Они тут утром греются. На камнях. Смотри.

Он присел на корточки, и Лёша, затаив дыхание, сделал то же самое. В тишине было слышно, как поскрипывают сосны над головой, а где-то вдалеке стучит дятел.

— Видишь? — просипел Вадик, указывая на плоский камень. — Да вот же!

Лёша всмотрелся. Сначала он видел только узор из мха и теней. Потом камень ожил — на самом его краю, почти сливаясь с песчаной коркой, лежала и дышала еле заметным боком ящерица. Она была бронзово-серой, точно в пыли.

— Вижу... — Лёша боялся пошевелиться.

— Я сейчас пойду, — дыхание Вадика было чуть слышнее шёпота. — А ты стой тут. Если рванёт в твою сторону — лови... Понял?

— Понял, — выдохнул Лёша.

Вадик двинулся не шагами, а будто просачиваясь. Пригнулся, одна нога выдвинута вперёд, руки полусогнуты, готовые к броску. Он был сам похож на ящерицу — худой, собранный, вытянутый в струну.

Приблизился. Шаг. Другой. Она лежала неподвижно. Ещё немного — и...

Ящерица исчезла. Не побежала — просто растворилась, метнувшись с камня в узкую щель между валунами.

— Бли-ин!.. — вырвалось у Лёши.

Вадик замер на месте, глядя на пустой камень. Потом медленно выпрямился и обернулся. Лицо его расслабилось.

— Она ещё вылезет, — уверенно сказал Вадик и присел на корточки, уставившись на щель. — Главное, не шевелиться. И тень на неё не бросать. Садись тут, жди.

Лёша опустился на землю, прислонившись спиной к другому валуну. Колючая трава щекотала голые икры. Минуты тянулись, сливаясь в монотонное жужжание лесного полдня. Он хотел почесаться, как вдруг Вадик шепнул:

— Смотри.

Из-под другого камня, метрах в двух, показалась новая голова. Маленькая, остренькая. Затем — гибкое тельце. Эта ящерица была крупнее, с яркой изумрудной полосой вдоль хребта.

— Моя, — Лёша не отрывал от неё глаз.

— Только тихо... — прошептал Вадик. — И хватай не просто, а сверху рукой. Как колпаком.

Лёша стал подбираться. Ящерица беспечно грелась на солнце. Уже совсем рядом. Он вытянул руку, чувствуя, как дрожат пальцы. Ему показалось, что она шевельнулась... Лёша сжался.

И бросился.

Ладонь шлёпнулась на камень рядом с ящерицей. Она рванулась, но Лёша мгновенно накрыл её второй ладонью. Та распласталась, потом забилась — часто, бешено.

— Держи! — крикнул Вадик, подскакивая.

Подбежал и схватил ящерицу, зажав её голову между пальцев.

— Видал? — поднёс к лицу Лёши.

Она уже не пыталась сбежать, только смотрела на них своими чёрными бусинками. Вадик протянул её Лёше и он взял тёплое узорчатое тельце в свою руку — пойманное, настоящее, пульсирующее страхом. Добыча.

Чуть ослабил хватку, и она вдруг извернулась, вцепившись ему в палец. Лёша встряхнул рукой от неожиданности, и ящерица улетела в траву.

Вадик проводил её взглядом. Помолчав, сказал:

— Пошли купаться.

***

Солнце только перевалило за половину и припекало изо всех сил. Они сидели на корточках, нахохлившись, прижав кулаки к груди. Нагретый камень обжигал пятки, но кожа была сплошь покрыта мурашками, а зубы свело от холода. Капли катились по заострённым спинам и срывались вниз, превращаясь в круги на камне. Там они светлели и понемногу исчезали.

Лёша повернул голову и пошевелил синими губами:

— Ба... бушка узнает... Убьёт.

— М-моя мама... Тоже, — выдавил Вадик.

Он зашёл в куст и, скрутив трусы в жгут, выдавил из них струйки воды. Натянул обратно.

— Сейчас обсохнем, — похлопал себя по бёдрам. — Пошли за китайкой?

— Ну её... — Лёша скривился. — Кислятина.

Раздался громкий всплеск. Вадик оживился.

— Слыхал? Вон там! — показал пальцем на камыши. — Там щука, по-любому.

Лёша глядел на расходившиеся по воде круги. Они колыхались, растворяясь в налетевшей ряби.

— А ты умеешь рыбачить? — спросил Вадика.

— Ага, отец научил.

Вадик нагнулся, подобрал плоский камень. Размахнулся и запустил блинчиком. Тот подпрыгнул несколько раз и булькнул в камышах.

— Перед тем как ушёл. А я решил... Что если у меня сын будет — не брошу никогда. Рыбачить будем. И всё другое.

Лёша помолчал.

— А мой папа в Афгане погиб. Я ещё не родился тогда.

— Знаю, — тихо сказал Вадик. Лёша не расслышал.

Вадик раскрыл ножик и повис на ивовой ветви.

— А давай удочки сделаем! — крикнул он.

...Щуку они, конечно, не поймали. Ни в тот день, ни в другие. Зато ловили окуньков и уклеек. Лёша приносил их бабушке, а та смеялась:

— Ну и что прикажешь с этими карандашами делать? У нас кошки нет.

Но однажды Лёша принёс достаточно, чтобы бабушке хватило на уху. Рыбки плавали в миске вместе с лавровым листом и кусками картошки, глядя на него глазами молочного цвета. Он доставал их пальцами, осторожно обсасывал, стараясь не уколоться прозрачными косточками, и складывал рядом.

Хотел позвать на уху Вадика, но тот сказал что его не пустят. Его никогда не пускали.

Как-то вечером они возвращались с рыбалки. Лёша нёс удочку на плече, а другой рукой стегал себя веткой, отгоняя комаров. Из-под ног выскочил серый камень. На нём были тонкие тёмно-красные прожилки, будто кровеносные сосуды.

— Глянь, — сказал Лёша, поднимая его.

Вадик, шедший впереди, обернулся, взял камень из рук Лёши, повертел. Провёл пальцем по прожилкам, поскрёб ногтем.

— Гематит, — произнёс и пошёл дальше.

— Чё? — Лёша ускорил шаг, догоняя.

— Железная руда, — Вадик хлопнул себя по шее и сбросил раздавленного комара. — Тут такого много. С комбината.

— А ты откуда знаешь? — Лёша шагал рядом, разглядывая камень.

— Читал... — Вадик хлопнул по щеке и вытер ладонь. — Люблю про камни читать. Я, может, геологом буду.

Придя домой, Лёша достал коробку из-под шкафа. Нашёл в ней серый камень с такими же кровяными прожилками и положил свой рядом.

С этого дня Лёша стал чаще смотреть под ноги. Подбирал камни — с пятнами, с крапинками, с жилками, с блёстками. Каждый показывал Вадику.

— Слюда, — коротко говорил тот, расслаивая пластинчатый камень ногтем. — Базальт. Кремень. Кварц.

Казалось, знал про каждый. Лёша приносил их домой и находил похожие в коробке. Сам Вадик никогда не брал камни себе. Говорил, у него всё есть.

Вечерами Лёша раскладывал свою коллекцию на газете. Бабушка, проходя, цокала языком.

— Весь в отца, совсем весь, — говорила, комкая полотенце, — Тот тоже по карманам носил. Все штаны в дырках были, всё тряслось.

Лёша нашёл в шкафу другие книги. Иногда бабушка заходила и осторожно брала потрёпанный справочник из ослабших рук. Гасила свет.

***

Вечера стали темнее.

Вадик будто торопился. Они шли долго — по заросшей узкоколейке, прыгая по шпалам. Когда лес вокруг стал редеть, между стволов замаячила заброшенная, неживая громада. Забор из ржавой сетки местами лежал на земле, а местами торчал к небу острыми, неровными зубами.

— Вот он, — сказал Вадик, потянув и придерживая сетку за нижний край. — Комбинат.

Лёша не видел такого раньше. Гигантские, почерневшие от времени бетонные корпуса. Ржавые трубы, уходившие в небо и обрывавшиеся на полпути. Груды лома, заросшие бурьяном. И тишина. Будто звук здесь тоже проржавел и осыпался.

Повсюду — горы. Не земляные, а серые, чёрные, рыжие. Отвалы. Курганы того, что вынули из земли и сочли за ненужное.

— Здесь, — Вадик повёл Лёшу к подножию серого холма. — Смотри под ноги.

Земля захрустела твёрдыми осколками. В пыли лежали камни. Иные, чем на дороге. Более угловатые, острые. Лёша нагнулся. Нашёл несколько крупных кусков кварца, тускло белевших в серой массе.

Солнце пекло, пыль въедалась в потную кожу. Он копался в этом странном грунте, который был ни землёй, ни песком, а чем-то мёртвым. Стало немного жутко, но Вадик был рядом. Спокоен и сосредоточен.

Лёша полез выше на склон. Там, ему показалось, виднелись более крупные камни. Он схватился за торчащий из отвала ржавый прут, чтобы подтянуться. Прут с лёгким скрипом подался навстречу.

Земля под ногами ушла вниз.

Не с обвалом, а тихо осыпавшись. Лёша вскрикнул и провалился во внезапную промоину. Его засасывало холодное, сырое нутро. Смесь мелкой пыли, глины и бог знает чего ещё. Гора держала его за ноги и тянула внутрь.

Ударила паника. Лёша забился, пытаясь вывернуться, но только проваливался всё глубже.

— Не дёргайся!

Голос Вадика прозвучал в голове. Лёша, плача от ужаса, уставился вверх, на голубую полоску неба, очерченную рваными краями ямы.

— Расставь руки. Да. Вот так. Тяни правую ногу. Медленно... Чувствуешь камень? Упрись.

Лёша копался ногой в жиже, нащупывая опору. А Вадик словно видел гору насквозь:

— Теперь левую... Тяни. Не торопись.

Страх держал за горло, в ушах шумело, но Лёша карабкался на голос. По сантиметру.

Ухватился за корень какого-то сорняка, вцепившегося в край обвала, подтянулся и вывалился на твёрдый, сухой склон. Лежал, хватая ртом воздух, и никак не мог отдышаться.

Вадик присел на корточки. Лицо его было бледным, но спокойным. Он разжал Лёшины пальцы и достал из них круглый камень цвета земли, величиной с кулак. Невзрачный булыжник, в который тот вцепился в панике, когда его засосало.

— Знаешь, что это? — голос Вадика снова стал обычным. — Жеода.

Он спустился вниз по склону и подошёл к вросшему в землю куску бетона. Приложил камень к его ребру и занёс другой, потяжелее.

Удар сухой и звонкий, неожиданно чистый для этого места. Камень треснул пополам.

Вадик поднял половинки. На его ладонях лежали две чаши.

В них, будто пойманный в каменную ловушку, сверкнул космос. Мириады искр заплясали на гладких гранях фиолетовых кристаллов, что росли изнутри и сходились к центру. Они ловили свет и отдавали его бархатным, живым сиянием. Абсолютная, первозданная красота, спрятанная под оболочкой грязи и ужаса.

Вадик протянул половинку. Улыбнулся.

— Держи. Это твоя.

Лёша взял. Смотрел на этот сияющий грот, и что-то внутри него, зажатое и скомканное, наконец разжалось.

Вадик спрятал в карман вторую половину.

— Пора, — сказал, глядя на заходящее за корпуса солнце.

Он повернулся и пошёл. Но не к дыре в заборе, а вдоль почерневшей стены, растворяясь в длинных, ползущих по земле тенях.

***

Лёша вцепился в маму так, будто боялся, что она сейчас куда-нибудь провалится. Исчезнет. Она смеялась, прижимала его к себе, а он вдруг заплакал. Тихо, без звука, только вздрагивая плечами. От всего сразу — от тоски, от облегчения. От того, что случилось, но не было названо.

Мама выкладывала на стол всё его самое любимое, а он рассказывал про лес, про речку... Сказал и про Вадика.

— Вадик?.. — они с бабушкой переглянулись.

Вечером Лёша застал маму перед фотографией. Он подошёл, взял её руку и положил себе на плечо. Смотрел и не узнавал его, если бы не улыбка.

Утром, в автобусе, Лёша прижался лбом к мокрому стеклу. Посёлок качнулся и поплыл назад, прячась в дымке.

Лёша глядел в окно, сжимая в кармане свою половинку жеоды. И думал о щуке, оставшейся непойманной.

 

(2026 г.)

Отражение

Николай Канавин

Самый черный час поджидал перед рассветом. Вечером температуру удалось сбить, и на время все забылись тяжёлым сном. Жар, выждав, вернулся. Да ещё как.
«Мама... мамулечка, пожалуйста...» — малыш никак не мог договорить эту
просьбу, язык заплетался.
Слова иссякли в первые полчаса. Но тогда было проще. Можно было бегать на кухню и обратно за препаратами. Наливать липкую микстуру в ложечку. Поить через силу глотающего сына, придерживая его горячую голову. Каждый раз его приходилось долго уговаривать, поглаживая по ставшей шероховатой сухой щеке. Иллюзия контроля рассыпалась, когда на лоб ребенка лег лист капусты из холодильника. Эдакий увлажняюще-охлаждающий компресс. Все.
Теперь оставалось только ждать. Пламя, мучавшее ее сына, словно снизошло на нее тоже. Она, как в первые месяцы после родов, остро ощутила ребенка расширением своего тела. Частью своей собственной плоти, по какому-то божественному недосмотру отделенному от нее против воли. Странно. Немыслимо.
Мать дернула выключатель торшера. Комната провалилась в темноту. Черное ничто окна, чуть светлее остальное. Слов не было. Но малыша успокаивал и неразборчивый шепот. Главным было само наличие этого звука. Он стал островком стабильности, вокруг которого бесновалось погруженное в бред сознание сына.
«Мама, мы пропали! Мамочка, помоги. Нас нет. Ну пожалуйста! Прекрати
это...» — отчаянная мольба. Мольба, обращённая к ней. Голос дрожит от надежды и веры. Вспомнилось как он просил у деда мороза подарки в телефон. На том конце трубки голосом волшебного старика был коллега по работе. Сейчас уже не мальчик, а маленький ком боли, снедаемый огнем, вновь жаждал чуда. Сын бился, пытаясь вырваться из-под ставшего удушающе тяжелым пледа. Бессильно царапал пламенеющую грудь. Смотреть невыносимо. К аппарату она рванулась. Непослушными пальцами закрутила наборный диск. Щелкали, прокручиваясь, цифры. Пришлось долго и сбивчиво объяснять диспетчеру скорой...
— Так, мамочка, а вы сами ребенка в холодную ванну положить не сможете
или спиртом протереть? Я вас по-хорошему предупреждаю, машина часа два к вам ехать может. У нас по области из-за мороза половина бортов встала, и бригады зашиваются, некомплект...
— Спиртом, — прошипела обожженная мать. Нужно было найти хоть какую-то точку опоры.
До того, как она набрала 03, не понимала, сколько надежд возложила на этот звонок. Трубка убедительно бубнила, что передаст в их районную поликлинику и завтра утром непременно придет доктор. Но если жар не удастся сбить, стоит перезвонить, и...
— Чистоганом с него кожу снимет. — Отец, некоторое время блестевший
глазами с дивана, подал голос.
— Тогда хоть ванну набери... хотя бы что... — словами она пыталась втянуть его внутрь своей боли. Ей казалось, он где-то бесконечно далеко от нее, от сына, от страдания.
Муж, кряхтя, поднялся. Шаркал ногами по полу в поисках тапочек, линолеум неприятно холодил ступни. Резко выдохнул. Прошлепал босиком на кухню.
Гремела посуда. Хлопали дверцы шкафов. Вернулся с кружкой и куском марли в руках, обдав запахом алкоголя. Прятал взгляд, шагал бодро.
— Помоги с торшером, — он присел на краешек кровати сына, — и ложись, я справлюсь. Если не сработает — тогда ванна.
Она включила свет, но лечь не смогла, села на диван напряжённо вполоборота к своим.
— Это водярик, старина. Водка напополам с водой. Потому так и пахнет, —
начал он, стаскивая со стонущего ребенка плед и протирая марлей его грудь.
Лицо отца застыло, взгляд обращен внутрь себя. — Чистый спирт очень легко испаряется. Низкая удельная теплота парообразования. Клеточки кожи отдают много тепла и умирают. Ожог получается. С бензином та же беда...
Руки его совершали размеренные движения. Речь иногда замирала. Слова,
обращённые к сыну, успокаивали ее. «Удельная теплота» слегка заслонила собой неистовое пламя. Когда марля, смачиваемая в кружке, прошлась по рукам и лбу, чуть дрогнув, жар стал отпускать не только ребенка. Она прилегла, свернувшись калачиком, тихо разрешила паре слезинок покинуть глаза.
Некоторые морщинки на ее лице разгладились.
Мальчик успокоился и затих. Отец потянулся к веревочке, дёрнул, пытаясь
выключить торшер.
— Не надо. Мы снова пропадем! — детский голосок, почти неслышный. Она
подскочила на диване.
— Ты про окно, Мишенька? — мать наконец почувствовала, что мучало сына.
Утвердительный стон в ответ. Муж переводил взгляд с ребенка на окно,
медленно осознавая.
— Без паники, только без паники, — он подошёл и поцеловал ее в лоб, оставив идею с торшером. — Пускай свет остаётся. Если так всем будет спокойнее. Хе-х. Это не мы, старина, это наше отражение.
Хохотнув, муж вернулся на родительский пост в ногах у ребенка.
— Любая поверхность отражает часть попавшего на нее света. Процентов эдак пять. И сейчас, когда световой поток снаружи никакой, мы хорошо это
отражение видим...
Сын открыл глаза, видимо, сознание его прояснялось. Во взгляде читалось
напряжение. Разум зацепился за сказанное отцом, вытягивая себя из бредового омута. Но сил откровенно недоставало. Приходилось просто разглядывать потолок.
— Потом, подробно расскажу. Успеется, — отец положил руку ему на колено.
Посмотрел в окно, встретил там взгляд жены.— Как думаешь, Мишка, мама
споёт нам колыбельную, если попросим?
— В сказке можно покататься на слоне и внезапно оказаться на Луне, — она запела нетвердым голосом.
Наполняя слова нежностью, стремилась окутать их заботой. Приласкать
голосом. Пела, путая и повторяя слова и куплеты, пока они все не заснули.
Сквозь сонное забытье ей слышалось, как всхрапывал муж, спавший сидя на кровати сына. Руки скрещены, голова упала на грудь. Иногда нога его
рефлекторно дергалась, загребая пяткой по полу. Прозвенела опрокинутая
кружка, запах спирта усилился. Простонав, он подобрал кружку и унес на
кухню. Вернулся с тряпкой. Вскоре звуки его бытовой суеты утихли, все вновь заснули.
Отец открыл глаза, когда уже начинало светать. Потянулся в кресле, которое подтащил к постели сына. Комната наполнилась скрипом.
— Папа? — звучно разлепив губы, Миша указал на окно. — А сейчас мы там
тоже есть? — Мужчина взял ребенка на руки, завернув в промокший плед.
— Давай смотреть, — он подошёл к окну. — Вот же, видно, если вплотную.
Миша и папа.
В первых рассветных лучах искрились, осыпанные инеем, ветви деревьев.
Трубы градирни заполнили половину неба искусственными облаками. По улице деловито спешила закутанная в шерстяную шаль женщина в огромной меховой шапке с чемоданчиком в руке.
Зыбкие образы двух человек угадывались в плоскости стекла.
— Ещё несколько минут — и картина исчезнет, — машинально он покачивал сына. — Солнце совсем встанет, пересиливая слабое отражение.
— Я смотрел, а мама пропала. И я тоже… — мальчик пытался устроиться
удобнее, — Жутко.
Миша протянул руку и дотронулся до окна одним пальцем. Отдернул, палец укололо холодном.
— Это ничего, старина, мне тоже бывает страшно... — отец кивал в такт
собственным мыслям. — Мне тоже бывает страшно, что я или ты просто
растворимся в огромном заоконном пространстве без следа. Особенно мама.
Что мы потеряем это внутреннее место, то, где мы есть друг у друга. Потеряем отражённое.
Ребенок поджал губы, нашел глаза отца в отражении и приложил к стеклу
ладонь, проверил прочность отделявшей их от внешнего мира поверхности.
Исчезающее отражение повторило жест.
Встала мама. Первым делом принялась перестилать белье на постели ребенка.
Сил сказать своим мужчинам доброе утро у нее просто не было. Ещё очень
многое предстояло сделать.
— Только там ведь весь дивный мир, за окном. Большая часть жизни. — Мысль стоило закончить, жене помочь. — Да и не страшны любые болячки, когда мы
есть друг у друга? Что думаешь?
Сын смотрел на улицу, впитывая свет, солнце окончательно встало. Отражение совсем пропало, но он этого даже не заметил.
— Там сказка, ну зимняя такая. Чудеса там. Радость и счастье. — неожиданно веско «по-взрослому» ответил Миша. — Вот я только поправлюсь, и мы в нее войдем. Тоже будем там! Я, мама и ты.
Родители замерли на мгновенье. Переглянулись, повернув сонные головы.
Раздался звонок.
Ребенка уложили в кровать и родители принялись приводить себя в порядок.
Мама накинула халат, нежно улыбнулась сыну. Отец натянул треники и побрел открывать дверь врачу.

Елена Вадюхина
Сказка о любви и войне

Если вы не верите в сказки, что иногда случаются в нашей жизни, то эта история не для вас. Но главное в моей истории всё же не сказка, а любовь, благодаря которой я выжила. Бог мне подарил любовь. Вот сейчас и памяти уже нет − что вчера было, плохо помню, а вот любовь в сорок втором забыть не могу, и каждую весну я вспоминаю тот запах земли, леса, которым никак надышаться не могла. Чтобы мои дети и внуки и правнуки знали, как мы любили  и ради чего стоит жить, я и пишу эту историю.

Я с детства считала себя самой счастливой не помню маму, хотя и сиротой росла с двух лет, но папа – мой дорогой папочка стал главным человеком в моей жизни: и наставником во всём, и учителем.  Он служил офицером, мы жили в гарнизонных городках. Пока была маленькой, со мной нянчилась прабабушка, потом она вернулась к больному прадедушке в деревню, хотела взять меня с собой, но я наотрез отказалась. Отец так и не женился, он как-то спросил меня, согласна ли я на то, чтобы он привёл в дом новую жену, а я такую недовольную мину на лице изобразила, не нарочно, конечно, так получилось, что папа так и замолчал по полуслове и никогда не возвращался к этой теме. Теперь мне больно вспоминать этот разговор, стыдно за свой эгоизм. Но я так любила отца, что не представляла себе, как чужая женщина вторгнется в нашу семью.

 Десятый класс по настоянию отца я должна была окончить в Москве, чтобы поступить в московский университет и учиться на астронома. Это была папина мечта, он увлекался астрономией, и считал её самой прекрасной наукой. «Когда-нибудь на всём земном шаре, –   говорил папа, – победит коммунизм, люди не будут воевать, они полетят на другие планеты, и познакомятся с инопланетянами». По вечерам мы с ним садились на лавочке во дворе, смотрели на звёзды, и он мне рассказывал, где какая звезда, планета, созвездия, показывал галактику Андромеды, мы с ним сочиняли фантастические истории про другие миры.

У нас имелась мамина комната Москве, где оставалась моя прописка. Но папе в столицу перевестись не удалось. Так началась моя самостоятельная жизнь, к которой я была готова, так как давно занималась домашним хозяйством. Отец просил соседей приглядеть за мной. Папе я звонила и писала каждый день, и он − мне, и всё равно, мне его не хватало, особенно по вечерам. Не с кем было про звёзды поговорить и понаблюдать за ночным небом. Моей школьной подружке астрономия оказалась неинтересной. Отец подбадривал, вот поступишь в университет, появятся новые друзья, будет с кем на звёзды смотреть.

В июне сорок первого стоял ужасный холод. Мы с подружкой мечтали о тёплом лете, когда сможем купаться и ходить в новых летних платьях. Мы уже сшили себе по паре платьев и сарафанов. После выпускного бала я спала в мечтах о лете, когда соседи разбудили принять междугородный звонок. Отец коротко сообщил, что срочно уезжает на фронт, я даже не поняла спросонья, что началась война. Он просил меня беречь себя, и поступать в университет, чтобы ни случилось. С этого дня я не знала ни одного спокойного дня и ночи, мне всё время мерещилось страшное – смерть отца.

 Я поступила в университет на физфак и тут же написала отцу на фронт. Ложась спать, я твердила: «Папочка, я стану астрономом, а ты живи, пожалуйста, только живи».

22 июля началась бомбардировка Москвы, продолжавшаяся с тех пор регулярно. Ночами я дежурила на чердаке, тушила зажигательные бомбы, не высыпалась, а на лекциях засыпала. Враг подступал к Москве, и в октябре университет эвакуировался. Я бы, наверное, тоже отправилась в Ашхабад, тем более что с однокурсниками подружилась, если бы не одноклассница.  В результате прямого попадания в дом она осталась без крыши над головой, я приняла её с бабушкой в свою комнату, а мать её ушла работать в госпиталь круглосуточно. Подружка решила идти на завод Ильича, делать снаряды для «катюш», и я подумала, что сейчас главное помогать фронту и устроилась на работу вслед за ней, университет подождёт до следующего года.

В конце октября случилось самое страшное, чего я боялась и о чём запрещала себе думать: я получила треугольник с чужим почерком. Состояние отчаяния и безмерной пустоты охватило меня, и единственный выход из горя я могла найти в уходе на фронт. Ночью спать не могла, собирала документы, пыталась читать письма отца, но строчки расплывались в глазах, и в каждой строчке я видела только одно: папы больше нет, я одна. На следующий день примчалась по окончании трудового дня в военкомат. На комиссии пошутили, мол на ножку Золушки, а я маленького роста, и размер ноги у меня маленький, сапог в армии не найдётся. Но я ответила, что со своими приду: мне и, правда, отец сшил сапоги на заказ на мой размер. Учитывая успехи в соревнованиях по стрельбе, а в я все детство провела на стрельбище с отцом, призовые места на лыжных гонках (отец меня в два года на лыжи поставил), увлечение прыжками с парашютом, а также происхождение, мне помогли – направили на курсы снайперов, которые я закончила досрочно, так как уже почти все умела.

Уже зимой меня отправили в батальон связистов. Задача предстояла такая: я с напарницей, связисткой, должна была налаживать линию связи на участке её обрыва. Напарница восстанавливает связь, а я обеспечиваю её прикрытие. Туда мы добирались либо пешком, либо на лыжах, либо прыгали с самолёта с парашютом. И тут ветер иногда играл с нами злую шутку. Каждое задание было опасным и непредсказуемым, и дважды я возвращалась одна. Об этом надо писать отдельную большую книгу. О каждой из моих напарниц отдельно, но я пишу о другом – о любви, война была для нас не только трагедией смерти, но и временем первой любви. А началось всё с моего прибытия на фронт.

Меня везли на грузовике по снежной дороге в лесу. Наконец, доехали до поляны, показали: тебе мол туда, через поляну. Я уже оделась в белый     камуфляж поверх формы. Но лыжи ещё не дали. Предполагалось, что на месте получу. Я направилась по глубоким следам вдоль края поляны, впереди видела бойцов, с интересом, наблюдавшим за мной. Снег выше колена, и в конце концов, пытаясь вытащить ногу с валенком из снега, я упала, а когда попыталась встать, провалилась в сугроб с головой. А я-то считала себя умелой… Что же я так опозорилась? Ко мне поспешил боец, вытащил из сугроба и поднял на руки.

– Ну что, подснежник, запушило тебя? – спросил он, улыбаясь. Лицо с ямочками на щеках и глаза с прищуром выглядели добродушными, но мне было неловко и стыдно, я пыталась вырваться. А он держал крепко.

– Не бойся. Я тебя донесу, а глаза у тебя синие-синие и впрямь как у подснежника.

В тот момент меня неприятно поразил запах его пота. Отправляясь на фронт, я думала только о героизме, а таких испытаний даже не представляла, но со временем привыкла и не обращала внимания. Все бойцы пропахли крепким мужским потом, да и мы девчонки со временем стали ненамного лучше, хотя старались соблюдать чистоту изо всех сил. Баня на фронте редкий праздник. С бойцом этим я подружилась. Звали его Коля. Он с первого дня так и звал меня – Подснежник, и все так меня стали называть. Коля меня опекал во всем, повторял, что меня беречь надо. «Вам женщинам надо род продолжить, – говорил он мне и девчонкам, – непременно вам выжить нужно и здоровье сберечь». Конечно, я влюбилась в него, да и как было не влюбиться, более чуткого человека и представить себе нельзя. И неправда говорят, что на войне всякий разврат, всё неправда, никто так никогда целомудренно к нам не относился, как наши однополчане. А если что-то и замечали, сразу отправляли одного из влюбленных в другое подразделение. Поначалу я скрывала от Коли свои чувства. Он мне что-нибудь скажет приятное, а я думаю, как бы не покраснеть. Как-то он три дня  с задания не возвращался, что я тогда что только не испытала! А уж как он вернулся, я кинулась его обнимать, и плачу и смеюсь. Он не то, что поцеловал, а коснулся губами, а я как снова родилась после потери отца, опять прежней себя почувствовала. Когда Коля признался мне в любви, зарево разливалось в небе, до сих пор то небо помню, казалось, в нем возникали чудесные дворцы. Господи, какая же я была счастливая! Боль из-за потери отца стала уходить. И тут как раз весна пришла, воздух дурманящий, землёй пахнет, талой водой, и кругом ковёр из синих подснежников. Правильно называть их пролесками, но мы такого названия не знали. Для нас они подснежники. Война, я чуть ли не через день немцев убивала, целясь в висок, а тут старалась на цветы не наступить, жалко. Сидим мы с Колей, обнявшись, розовый свет заката разрумянил его лицо, и кажется он мне не бойцом в пропахшей дымом и потом шинели, а волшебным принцем, будто мы с ним в сказочной стране подснежников, и я не могу на него налюбоваться. Мой принц говорит:

– Сейчас и умереть не страшно.

− Тебе так хорошо?

− Просто так люблю весь мир, что так бы и обнял всех.

− И фрицев? – спросила я с обидой.

− И фрицев. Всех люблю, всех простить могу, люди как муравьишки суетятся, что-то тащут, делят, ненавидят, воюют, а только одно настоящее и есть – полюбить всех, как вот сейчас.

А я была молодой, глупой, и не могла в тот момент этого понять, ещё боль утраты не прошла после смерти отца, поэтому я воскликнула с комком в горле:

–  Как же фрицев можно любить?! ведь они же гады, изверги, они моего отца убили! Они наших детей убивают!

А он отвечает:

− Я и сам не знаю, но жалко мне их, у них тоже матери есть, ждут их, по ночам не спят, не все же они фашисты. И звёзды над ними те же.

При словах о звёздах я заплакала, и Коля целовал мои щёки в слезах. А я всё плакала и плакала, исцеляясь от утраты и горя. И вдруг я вспомнила историю из моего раннего детства. Не знаю, почему я её забыла на все долгие годы, но сейчас вспомнила и образы, и слова, и, главное, свои чувства. Мне было два года, в ту пору с нами жила ещё прабабушка. Папочка привёз мне из командировки чудо-цветок синенький в банке с землёю и рассказал такую сказку.

Когда-то на земле была долгая-предолгая зима, горы и долины спали под снегом, но однажды упала на землю маленькая звёздочка, снег начал таять, и звёздочка превратилась в принцессу Подснежник, она была в лёгком синем платьице, но совсем не боялась холода. Ей захотелось, чтобы на земле было также красиво как на звёздном небе, и она покрыла землю маленькими синими цветами. Принцесса вновь улетела в небо, но каждый год весной она прилетает, чтобы вновь украсить леса, луга и горы. И самый первый расцветший цветок волшебный. И этот цветочек, подаренный папой тоже волшебный, он поможет найти на небе новую звёздочку, где живёт принцесса Подснежник. Мы потом посадили цветочек в лесу, но потом уехали из того военного городка на юг, не знаю, выжил ли он в суровом климате. Почему-то позже мне папа про эту сказку не напоминал, видимо считал, что для будущего астронома нужны более реальные истории. Я рассказывала Коле мою историю, а сама думала, неужели это на самом деле было, не привиделось ли мне эта история.

В ту ночь отряд расположился на ночёвку под открытым небом. Я спала на лапнике, лёжа спиной к подруге. Внезапно проснулась, и вижу: надо мной стоит волк, глаза светятся зелёным огнём в темноте. У меня внутри всё похолодело от страха. Я к винтовке онемевшей рукой потянулась, а волк смотрит на меня, и в глазах его слёзы и мольба. Окончательно проснувшись, села, а волк уходит и на меня оглядывается, будто зовёт. Я встала, взяла вещмешок и нерешительно последовала за ним, так мы шли метров сто, так что я даже испугалась, а не заблужусь ли ночью. Дошли мы до немецкого заграждения – вижу в колючей проволоке запутавшегося волчьего детёныша, поняла, значит, не волк меня ведёт, а мать-волчица. К дитю своему привела. Вот ведь, люди воют, а животные страдают. Я достала из вещмешка кусачки, перерезала проволоку. Вынула осторожно волчонка. Рану смазала и перевязала. Он хоть и скулил, но не вырывался, понимал, что я его лечу. А волчица нас повела дальше, и я за ней отправилась с волчонком. Подводит она меня к полянке и остановилась у подснежника, хоть и темно вокруг, а кажется, в цветочке свет звёзд отражается. Каким-то таинственным образом я понимаю, что она хочет сказать. Выкапываю этот подснежник и кладу в карман. Слышу слова, не знаю. откуда: «Цветок этот может спасти жизнь человеку. Притронься к убитому, и тот оживет, а цветок завянет». Волчица меня обратно отвела. Я легла на свое место, на звёзды посмотрела и погрузилась в сон. Наутро думаю, может быть, всё приснилось, проверила карман, а там – подснежник. Положила его на ладонь, а он будто бы не мялся в кармане – свежий, лепестки ровные, и вправду волшебный! Неужели подарок от принцессы Подснежник?

Утром предстояло переправиться через болото для соединения с батальоном. Успела только Коле сказать, что чудо произошло. Переходили через болото, начался обстрел, мы ползём по единственному сухому месту, справа трясина совсем непреодолимая, назад тоже нельзя – уже окружают. Коля ползет слева от меня – со стороны выстрелов, заслоняет. А позади меня наш Птенчик (фамилия у него Птенцов) –  смешной паренёк по имени Адриан (в честь римского императора родители имя дали, но по-нашему Андрюшка), уши у него торчали, чудной был и всегда попадал в переплёты, но выбирался из них и на наши шутки никогда не обижался. Птенчик вскрикнул и умолк, а я развернулась и к нему подползла. Он уж мёртвый. Андрюшка, он как дитя, такие не должны погибать. Сердце от боли сжалось. И тут я вспомнила про подснежник. Прикоснулась лепестками к ране Адриана, рана затянулась, и он ожил, а подснежник сразу поник, видно жизнь свою отдал. У меня слёзы от счастья выступили. Птенчик говорит: «Заснул я что ли?» Коля подполз к нам задним ходом, загораживая от выстрелов, я ему про цветок поведала. «Что за чудо?»  – шепчет он, улыбаясь. И тут пуля просвистела, и мой Коля лицом к земле приник, но еще улыбался подснежнику даже мёртвым.

Дали мне чудесный цветок для спасения, а я не смогла любимого спасти. Я понимаю, что и Коля так бы поступил, правильно я сделала, а всё же…

Он то меня сберёг, благодаря Коле я выполнила завещание отца: вернулась живой и учёбу продолжила. Астрономом стала, как папочка мечтал. И даже спутник далёкой планеты открыла и назвала его Подснежник в память о папином подарке и о нашей любви с Колей. Хочется верить, что и вправду живёт там душа принцессы Подснежник. На последнем курсе учёбы замуж вышла, муж, тоже бывший фронтовой офицер, на моего отца чем-то похож, выхаживала его от последствий ранений, и дружная у нас семья получилась.  Но ту первую любовь, когда от края и до края земли чувство разливалось, и сердце непрерывно трепетало от слияния со всем миром, забыть не могу. Господи, благодарю тебя за посланную любовь! Дай мне Бог в свои последние дни не пасть в маразм и помнить о посланной тобой благодати!

Зоя Донгак


МОЙ ОТЕЦ

​

Жизнь – это непрерывный экзамен. Постоянная проверка на прочность, силу духа, ответственность, доброту, умение любить и делать правильный выбор. Много таких трудных испытаний было в моей судьбе. Выдержать эти бесконечные экзамены помогали окружавшие меня люди, у которых всегда чему-либо училась, с которых брала пример. В первую очередь, это мои родители.

Папа со своими светло-каштановыми волосами, с сине-голубыми глазами был больше похож на русского, чем на тувинца. У красивой нашей мамы: черные кудрявые волосы, румяные щеки, блестящие черные глаза под ровными дугами черных бровей, белые зубы. Мне от мамы достались только белые зубы, больше ничего. Я вся в папу. Земляки говорили: «Копия Шомбула!» В детстве часто с обидой говорила маме: «Ты и сестра Анай очень красивые, а я такая уродливая!» Мама меня успокаивала: «Ты свою красоту просто не замечаешь. Подрастешь – поймешь. А сейчас ты лучше братьев учишься, читаешь много. Ты ум отца взяла. Это – самое главное».

Среднего роста, сухощавый, жилистый, без единого грамма лишнего жира. Спортивная фигура у папы сохранилась до конца его жизни.

Его мягкая улыбка, прямой открытый взгляд, светившийся умом и добротой, тихий успокаивающий голос, неторопливые плавные движения, вся манера держать себя внушали уважение к нему.

Папа с первого взгляда влюбился в мою маму – кудрявую красавицу-ревсомолку на резвом скакуне. Ее родители хотели выдать дочь за более зажиточного человека, но мама тоже полюбила папу и в 1943 году вышла за него замуж. Свою свадьбу мои родители отметили, только прожив вместе полвека. Мы – дети – в 1993 году организовали им грандиозную золотую свадьбу. Узнав о наших планах, папа сначала растерялся: «Что вы затеяли? Неужели мы с мамой, как восемнадцатилетние, будем отмечать свадьбу, которой у нас никогда не было? Идея очень интересная. Но для свадьбы надо так много…» Тогда мы показали продукты, и папа с мамой с радостью согласились: «На свадьбу предостаточно. Вернем свою молодость!»

Их брачный союз был удивительно гармоничен. Папа и мама дополняли, понимали и не подавляли друг друга, взаимно поддерживали, уважали один другого. И постоянно были в труде. Родители мои прожили вместе долгую жизнь: трудную, но счастливую. От их брака родились двенадцать детей.

Папа мог не только всех нас поддержать, он умел действовать, брать на себя инициативу и ответственность.

Папа каждый день читал книги и газеты, особенно любил «Шын» – «Правду». Знал наизусть стихи Александра Пушкина, Степана Сарыг-оола, Сергея Пюрбю, развивал и мою память, постоянно спрашивал о прочитанной книге.

Он, многократный чемпион по шахматам Монгун-Тайгинского района, научил меня играть в шахматы, и эта игра мудрецов и сегодня – моя любимая.

Папа увлекался многими видами спорта: легкая атлетика, туризм, альпинизм. Первые нормативы по альпинизму он выполнил в 1934 году, покорив самую высокую гору Алтая – Белуху: 4506 метров над уровнем моря. Об этом восхождении папа всегда рассказывал с огромным удовольствием и гордостью: «В нем участвовала интернациональная бригада из тридцати пяти студентов нашего сельскохозяйственного техникума: русские, алтайцы, тувинцы, казахи». Папа участвовал и в первом восхождении на самую высокую гору Тувы – Монгун-Тайгу – 14 августа 1946 года (в 2026 году юбилей – 80-летие). И тоже в составе интернациональной бригады: восемь русских альпинистов, четыре – тувинских. Участник покорения вершины – Юрий Промптов – написал об этом восхождении книгу «В центре азиатского материка» (я перевела её с русского на тувинский язык), один из главных героев которой – Кыргыс Сундуевич Шомбул. Папе эта книга была очень дорога.

Папа был увлеченным спортсменом: хорошо играл в волейбол, футбол, участвовал в соревнованиях по стрельбе, в молодые годы неоднократно был призером на скачках, в тувинской борьбе хуреш. Он научил меня кататься на коньках, спортивной ходьбе. В нашем маленьком селе он прославился своей быстрой ходьбой, его прозвали за это Челер-Шомбул – Рысак-Шомбул.

В детстве я часто с интересом слушала беседы папы с мамиными братьями. Они говорили о прочитанных книгах, о культуре, литературе. Папа часто анализировал, по-дружески критиковал творчество молодого поэта – дяди Молдурга Салчак, в моей памяти его иногда резкие, иногда с юмором высказывания по поводу его новорожденных стихов.

Герои бесед взрослых очень увлекали меня: первый летчик-земляк Хунан-оол, знаменитый народный сказитель Чанчы-Хоо, композитор Саая Бюрбе, борец Дагба Саая, мастер горлового пения Хурен-оол Кара-Сал, которые ныне стали героями 2-й книги моего романа «Душа шамана».

Папа любил говорить и о политике, он был членом КПСС, с его слов мы знали назубок имена руководителей многих государств и коммунистических партий.

Папа сначала учился в школе-интернате в селе Тарлаг, а с 1934 года – в сельскохозяйственном техникуме в городе Ойрот-Тура, ныне это Горно-Алтайск. Окончил техникум в 1939 году, получил специальность зоотехника и работал зоотехником, председателем колхоза «Малчын», затем – председателем Монгун-Тайгинского райисполкома.

В последние годы, до выхода на пенсию, отец работал в должности завскладом райтопсбыта, отвечал за обеспечение населения района углем. В Монгун-Тайге из-за отсутствия леса уголь – это проблема № 1.

Сельчанам постоянно не хватало угля. Папа, вставая в пять утра, проверял наличие угля на жизненно важных объектах – в школе, детских садах, больнице, затем – в сараях жителей. Он очень верно на глаз отмечал количество угля. Русские водители, прибывавшие в село на нагруженных углем «КамАЗах», прежде чем разгрузиться, проверяли точность заведующего складом и удивлялись его глазомеру. Жадничающим запастись углем впрок, проверив запасы каждого, говорил: «У вас угля пока достаточно, а вот у Халба-Успуна всего-то граммов двести».

Из всех своих наград папа очень гордился медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне», как знаком того, что правительство Советского Союза оценило его труд в Туве в очень тяжкие военные годы.

Самое главное: папа был очень добрым. Мама могла нас поругать, шлепнуть провинившегося. Но мы, зная свою вину, не обижались на нее. А папа, ее полная противоположность, никогда нас не ругал, не бил, а спокойно убеждал.

Мы, дети, часто стояли в очередях за хлебом в магазинах. Шустрые мальчишки пытались хитрить и пробраться вперед, взрослые их ругали и заставляли встать в конец очереди. Иногда хлеба всем в длинной очереди не хватало. Помню, мама частенько ворчала на папу за то, что он, хотя мы жили небогато, и в доме на счету был каждый рубль, и даже копейка, бесплатно отдавал наш хлеб для соседских детей из таких же многодетных семей, как наша: «Своим детям есть нечего, а ты другим отдаешь». Но на самом деле она не очень сердилась, а только делала вид.

В нашем селе жили люди не от мира сего, которых некоторые не упускали случая подразнить. Пожилой Какан, у которого не было жены и детей, не выговаривал букву «р», ходил по домам родственников, помогал по хозяйству, за это его кормили. Еще была шаманка Борбак-Кара с сыном Сээден-оолом, больным мальчиком, которого называли неполноценным. Мы, маленькие, очень боялись ее сына. А папа их очень жалел и говорил нам: «Бедная у них судьба! Никогда нельзя ни высмеять, ни дразнить таких людей».

 Мой отец потрясающей доброты с искренним восхищением слушал о моих успехах сначала в школе, затем в институте. Если бы не уверенность, которую он вселил в меня, мне было бы гораздо сложнее менять профессию врача на писателя. Я написала об отце книгу «Восхождение духа» (2013 г.) на тувинском языке. Он искренне верил, что я должна быть сообразительной и талантливой, как он, просто потому что я – его дочь.

 

Верная дочь Зоя Шомбуловна ДОНГАК (отцовская фамилия Кыргыс).

Егоров1.jpg

Юрий Егоров                                                   Художник Татьяна Никольская

​

​

​

​

​

​

​

 

 

 

 

 

После очередного визита Ганса хозяйка кондитерской фрау Марта задумалась. Вместо того, чтобы поставить пирожные в печь, она, опершись на стойку, смотрела в окно и провожала взглядом уходящего в сторону Часовенного моста Ганса, который был самым странным покупателем в её лавке. Этот молодой человек всегда заходил к ней ближе к вечеру и чаще всего по субботам. Сядет в уголочке кондитерской, закажет компот и слушает, как фрау Марта переговаривается с покупателями. А потом, когда все разойдутся и сам заводил с ней разговор. Нельзя сказать, что он много знал и мог рассказать что-то интересное.  Просто фрау Марта заметила, что ему нравится проводить время в её кампании.

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

 

 

Кондитерша была еще не старой женщиной. Подумаешь, немного за сорок. Внешне очень даже привлекательная. Светловолосая, розовощекая, с пышными женскими формами –  фрау Марта сама напоминала свежевыпеченный пирожок, как те, что готовила в кондитерской. Она была уроженкой Кура. Когда-то совсем юной, там, на альпийских берегах Рейна, Марта повстречала своего будущего мужа – Фрица, люцернского шорника, который приехал в Кур покупать кожу.  Стройный высокий и черноволосый он нравился многим девушкам.  Случайно повстречавшись на местной ярмарке, Марта и Фриц, при всей своей внешней непохожести, понравились друг другу и как-то очень быстро поладили. Казалось, что всё у них будет хорошо. После веселой свадьбы муж увез молодую жену в Люцерн в свой дом на Кожевенной улице. Здесь фрау Марта родила ему двоих детишек, но Бог как-то быстро прибрал их к себе. Из-за этого больше всего в Люцерне она не любила старый мост, расписанный гравюрами «Пляски смерти», через который ей иногда приходилось ходить. Нарисованные мертвецы напоминали о её горе.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Первенец- сынишка родился у неё, женщины большой и здоровой, какой-то совсем хиленький. Ему и имя не успели дать, как он умер. А дочку утащил мор, когда той было три годика от роду. Такая славная девочка была. Ласковая. Очень похожая на мать… А, потом уже, с детьми вот как-то не получалось. И с мужем после этого отношения как-то оскудели. Они никогда не ссорились, но уже не было прежнего единения. Их объединяла не общая любовь, а боль от несправедливости случившегося с их детьми. Может поэтому всё меньше времени супруги проводили вместе, и каждый из них больше отдавался своим собственным занятиям. Шорник много времени проводил с лошадьми, прилаживая им свои сбруи, и других интересов не знал.  Фрау Марта тоже нашла себе занятие – открыла кондитерскую лавку на левом берегу Ройса на Яичной улице и все дни, с раннего утра до позднего вечера занималась там своими тортами, и пирожными, которые считались едва ли не самыми вкусными в Люцерне. Также пекла она пирожки и штрудели. А особым изыском кондитерской были фирменные конфеты, которые фрау Марта укладывала в красивые коробочки, украшенные её собственным вензелем.

Лет десять назад кондитерша неожиданно овдовела. Муж вроде бы и не болел никогда, а тут вдруг занемог и в течении недели угас. Ей было жаль Фрица, доброго супруга, но большого горя она не испытывала – слишком малое их связывало в последние годы. Так фрау Марта осталась одна. С годами она свыклась с одиночеством и уже не думала заводить новую семью. И тут появляется этот молодой человек. И при том, что она – хорошая хозяйка, добротная и аккуратная, да еще и денежная – фрау Марта никак не подходила в невесты Гансу. Тогда зачем он сюда ходит?  Тем более, что сам с правобережья, где есть свои хорошие кондитерские лавки.

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

Но Ганс приходил именно сюда, на Яичную улицу, и подолгу рассиживался в кондитерской лавке фрау Марты. Иногда он отвлекал хозяйку от работы. На него косились покупатели, а соседки фрау Марты стали тихонько посмеиваться над ней. Другая прогнала бы Ганса или объяснилась бы с ним, но фрау Марта не делала ничего. Может потому, что он ей нравился. Ладный молодой человек, сразу видно, что не злой и работящий. Вежливый, всегда аккуратно одетый. Хозяйка лавки понимала, что иногда её посетителю просто некуда пойти и не с кем поговорить. Да и сама фрау Марта, прожив большую часть в Люцерне, как-то не обзавелась близкими друзьями. И от своей родни, оставшейся на рейнских берегах, она как-то оторвалась. В самом деле, что плохого, что этот молодой человек к ней ходит?

Посещая лавку на Яичной улице, Ганс всегда делал скромные заказы. Это было не от жадности и не от того, что он не любил сладкого. Просто Ганс сам по себе был скромным человеком, поэтому чаще всего заказывал компот с обычным яблочным штруделем. Но вот по субботам, молодой гость не жалел денег, и уносил из кондитерской одно, пусть и небольшое, но самое дорогое угощение, чаще всего  конфеты, которые фрау Марта укладывала в специальную изящную коробочку.

– Значит, у него все-таки кто-то есть, – успокаивала себя хозяйка лавки..

Ганс был башмачником. С репутацией хорошего работника к своим двадцати четырем годам он уже имел собственных постоянных заказчиков из числа обеспеченных жителей Люцерна. Благодаря своему трудолюбию и таланту в ремесле, Ганс завоевал уважение в гильдии башмачников так, что господин Генрих, цеховой мастер, выделил ему отдельное помещение в хорошем районе, на правом берегу Ройса. Мастерская располагалась совсем рядышком от Часовенного моста на улице, которую жители города называют «Цветочной тропой». Место людное и Ганс не испытывал недостатка в клиентах. Так что с деньгами у башмачника проблем не наблюдалось. Впрочем, Ганс не был меркантильным человеком, а просто любил свою работу.

Мастер Генрих слыл недобрым человеком в Люцерне и не будь Ганс усердным и честным, то никогда бы не доверил молодому башмачнику самостоятельного дела, да еще в таком выгодном месте. Открыть мастерскую на Цветочной тропе мечтали многие мастеровые Люцерна. В гильдии мастер Генрих имел репутацию чрезмерно строгого и надменного хозяина.  По всей видимости, к Гансу мастер Генрих благоволил из-за двух своих дочерей-погодков, которые ходили в невестах. Только вот, девушки не отличались красотой и обладали излишне острыми язычками. Вы понимаете. Предметом злых шуточек этих юных особ оказывались многие достойные юноши Люцерна, что отпугивало от девиц потенциальных женихов. Мастер Генрих, конечно же, рассчитывал на более выгодную партию, чем Ганс, который не мог похвастать ни состоянием, ни влиятельной роднёй, но все же был бы не против, если бы тот вошел к нему в дом в качестве зятя. А молодой мастер не проявлял никакого интереса к дочерям господина Генриха.

Маленькая мастерская Ганса, хотя и находилась в выгодном месте, но во дворе дома, так что с самой улицы её не увидешь.  Для того чтобы привлечь клиентуру требовался немалый труд мастера. Молодой сапожник хорошо наладил работу в мастерской и даже поменял входную дверь на новую, с красивой медной ручкой, что очень понравилось господину Генриху. Делал мастер Ганс обувь на заказ. Трудился он с большим усердием и был очень внимателен к требованиям своих клиентов, так что те всегда оставались довольными его работой. Отличал Ганса и художественный вкус. Он умел украсить обувку, особенно женский башмачок или туфельку, какой-нибудь небольшой, но весьма элегантной деталькой – красивой пуговицей или необычным камушком, так что даже самая простая обувь преображалась и становилась похожей на дорогую и изысканную. Ко всему прочему работа Ганса отличалась благородством: он знал себе цену, но и лишнего никогда не брал.   

Все это было удивительно, поскольку Ганс был безродным сиротой-подкидышем и с рождения воспитывался в приюте бенедектинского монастыря. Когда его, новорожденного, нашли на пороге римской базилики, в Люцерне свирепствовал мор. Каждый день люди умирали сотнями и мертвецов едва успевали хоронить. По всей видимости, несчастная участь постигла и родителей Ганса. Наверное, младенцу судьбой была уготована не лучшая доля, но, как поговаривали в Люцерне, какой-то неизвестный благодетель справлялся о Гансе.  Время от времени он давал настоятелю приюта – отцу Мартину, деньги на содержание и обучение мальчика. С помощью настоятеля неизвестный благодетель как бы вёл незримой рукой Ганса по жизни.

Впрочем, сам отец Мартин все эти домыслы отрицал. Он проявлял доброту по отношению ко всем сиротам бенедектинского монастыря. Да и правда, кто из людей не становился предметом россказней и сплетен.  В действительности, если отец Мартин и выделял мальчика, то только за его прилежание и честность. Как с этим не согласиться?  Такой ребенок как Ганс был на зависть всем родителям. Будь они живы, неужели отказались бы от такого сына! Поскольку Ганс был еще и «с руками», то отец Мартин определил его к лучшим люцернским мастеровым. Те оценили талант и старание мальчишки. Так Ганс, безродный сирота, не только не умер с голоду, но и обучился ремеслу и со временем стал хорошим башмачником.

Усердие Ганса было вознаграждено. К молодому мастеру стали приходить заказчики со всего Люцерна.  И вот однажды, с полгода назад, чтобы сделать заказ, в башмачную мастерскую на Цветочной тропе вместе со своей матерью пришла Ева, тоненькая светловолосая девушка с левобережья Ройса. Улыбчивая, с ямочками на щеках. Бедный, бедный Ганс! Молодой башмачник сразу положил глаз на миленькую Еву и, кажется, девушка это поняла. От смущения Ева не могла вымолвить и слова, и все время отводила свой нежный взгляд от Ганса, хотя девушке очень хотелось рассмотреть молодого человека.  Просто Ева боялась, что краска на лице выдаст её симпатию, ведь башмачник Ганс ей также сразу понравился.

Молодой мастер очень засмущался, увидев нежную ножку девушки, что чуть не выронил линейку, которой всегда снимал мерки… Он, конечно же, изо всех сил расстарался, чтобы хорошо выполнить заказ прелестной девушки и её родительши. Обувка получилась под стать королевским особам, только что вместо драгоценностей, была украшена перламутровыми пуговками. И что за чудо сотворил Ганс?! Разве это уличные башмаки? Да в них только что на бал идти! Не случайно, за покупкой чудных перламутровых пуговичек Ганс специально ездил в Цюрих и потратил на них весь свой месячный заработок. А ведь молодой мастер ещё украсил свою работу элегантной кожаной инкрустацией! Всё для того, чтобы услышать от Евы нежненькое «спасибо».

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​​Так тоненькая беленькая шестнадцатилетняя Ева пленила Ганса. Девушка аккуратно сложила туфельки в свою корзиночку и туда же, рядом с ними осторожно положила отчаянно бьющееся сердечко Ганса. И всё унесла с собой!

Ева была единственной дочерью известного в Люцерне черепичного мастера Хенрика. Самые ровные, яркие и крепкие крыши в городе – были сделаны руками её отца. Хенрик пользовался в городе уважением и имел хороший для мастерового капитал, так что будь его дочь побойчее, то у девушки не было бы недостатка в женихах. Семья Хенрика жила в уютном домике рядышком с площадью Львов, в районе, который облюбовали знатные торговцы и старосты ремесленных гильдий. А сама Ева отличалась приятной внешностью, хорошим воспитанием и во всем слушалась родителей. Какая это редкая сегодня благодетель! К тому же – робкая, очень домашняя девочка и, как говорили знающие люди, весьма набожная. На ярмарочных гуляньях Ева едва заметная среди других девиц редко задерживалась надолго, так что сверстники считали её нелюдимой и чудаковатой. И пусть!

А вот Ганса это не могло смутить. Башмачник не любил шумных веселий и отличался скромностью в поведении поскольку воспитывался в монастырском приюте. В отличие от большинства других мастеровых, Ганс не посещал в пивные и никогда специально не искал дружбы со знатными и влиятельными горожанами. Не зря все-таки отец Мартин считал Ганса гордостью своего заведения. И в Еве молодой башмачник рассмотрел не только милое личико и стройненькую фигурку, но и благородный добродетельный характер. Со всеми окружающими девушка была учтива, разговаривала негромко и была прилежной в отношении со старшими. Ева никогда не выставляла напоказ свои достоинства. И в её одежде вкуса было больше чем золота. И, вообще, вся точь-в-точь как прелестная перламутровая пуговка!

По воскресеньям вместе с родителями Ева ходила на службу в собор Святого Петра.  Зная об этом, Ганс не пропускал ни одной службы и старался занять в соборе такое место, чтобы было удобно украдкой наблюдать за возлюбленной. Когда Ева начинала петь псалмы, душа молодого башмачника на ангельских крылышках устремлялась к куполу собора и летала там вместе со всеми святыми. Пребывая под небесными сводами Ганс воображал сесть поближе к Еве, взять за руку и поговорить с ней. Или пусть хотя бы просто перекинуться парой фраз, чтобы ещё раз услышать этот чудесный нежный голосок.

Ганс хотел сделать что-то приятное для девушки, что-то подарить или чем-то угостить. Каждый раз он приносил с собой красивую коробочку с конфетками или пирожными. Ведь она такая худенькая и, конечно, как и все девушки, наверняка, сладкоежка.  Но каждый он стеснялся подойти к ней, а ведь ещё надо было что-то говорить, как-то объясниться Молодой мастер немел и глупел, поскольку очень боялся её родителей. Мать Евы, может быть, и не отличалась внешней строгостью, а вот отец! Такой серъёзный и огромного роста, как скала Пилатус, возвышавшаяся над Люцерном.  Только у Пилатуса нет огромных ручищ, как у господина Хенрика! В добавок ко всему, лицо  черепичного мастера пряталось за большущими бакенбардами и густыми, как ветки у елки, бровями. Стоило ему нахмурить свои ёлочные ветки, как это приводило всех его недругов в трепет! А если ты – нежелательный жених для его единственной и обожаемой дочери, то берегись! Вот невольно и задумаешься: с какой стороны к нему подойти?

Поэтому Ганс усаживался чуть в сторонке от семьи мастера Хенрика.  Он совсем не слышал пасторской проповеди. Затаив дыхание, молодой мастер не отрывал глаз от милой Евы. Ведь она такая хорошенькая! И от волнения Ганс не знал, куда ему пристроить свой подарочек.  Он вертел коробочку в руках и еще больше волновался.

По окончанию службы башмачник каждый раз делал шаг в сторону своей возлюбленной, намереваясь вручить угощение и объясниться с ней, но каждый раз тушевался и отступал назад. Бедный, бедный неопытный Ганс! Ноги его каменели, а язык забывал, что говорить. Потом Ганс ругал себя за нерешительность, но ничего поделать не мог. И рядом не оказывалось никого, кто бы мог поддержать влюбленного.

Семья Хенрика, конечно же, не могла не заметить странные телодвижения чудаковатого молодого человека, который приходил на службу с красивой коробочкой и вертелся перед глазами. Ганс постепенно стал объектом шуток в семье черепичного мастера. А Ева опускала глаза и еле живая, боясь посмотреть в сторону молодого человека, прижавшись к матери, выходила из собора..

Господина Йоханна знал весь Люцерн, поскольку работал он уличным музыкантом. Только никто в точности не было известно, когда и откуда Йоханн появился в Люцерне. Жил музыкант в крошечном домике на окраине правобережья Ройса вместе со своей юной и премилой дочерью Анели, которая была во всех делах верной ему помощницей. Каждый день ближе к вечеру, отец с дочерью приходили на Ратушную площадь и устраивали концерты для горожан. Йоханн играл на скрипке, а Анели - на флейте. После концерта девочка собирала со слушателей деньги в небольшую нарядную матерчатую сумочку.

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​​​​​Йоханн, стройный и красивый, в красном элегантном камзоле и черном парике исполнял чудесные мелодии, а озорница Анели устраивала при этом маленькие представления. Иногда она начинала пританцовывать, нарушая строгость концерта, но именно это больше всего нравилось публике.  Смешные косички и весёлые глазки девочки также пускались в пляс в такт музыке. К тому же, Анели обладала очень приятным голоском, который то следовал за скрипкой, а то обгонял инструмент, задавая новую мелодию, так что было не ясно кто дирижирует этим концертом – отец или дочь? Одним словом, девочка любила пошалить. Отцу это не нравилось, и он начинал строго смотреть на помощницу, только Анели изображала, будто ничего не видит. Публику это веселило. Может за это Йоханн и прощал шутки дочери.

Не смотря на скромность жизни, Йоханна и Анели никто не считал бедняками. Их признавали достойными людьми в городе, а то, что за деньги пели на улице – такое их ремесло. И за то, что музыканты хорошо делали свою работу, жители Люцерна их уважали. И еще бы! Какой швейцарский город без уличных музыкантов?! Зная, когда обычно Йохан с Анели начинали свои концерты, горожане специально приходили на Ратушную площадь, чтобы послушать их музыку.

Платили музыкантам по-разному. Важные вельможи, бывало, постоят немного, послушают и пройдут мимо музыкантов с лёгкой ухмылкой. Иные хитрецы прослушают выступление от начала до конца, да и убегут ничего не заплатив. Но что с ними сделаешь? Надменный горожанин положит в сумочку Анели самую мелкую монетку, а щедрый горожанин иногда может пожаловать и целый серебряный талер. Но такое случалось редко.  А известный в Люцерне хулиган Мартин однажды умудрился даже украсть заработанные музыкантами деньги. Юноша притворился, что хочет положить монетку, а сам схватил большую часть из того, что было в сумочке. Хулиган даже не убежал, а спокойно ушёл с площади, и никто его не остановил. Анели тогда заплакала от обиды. Собравшиеся на площади не захотели связываться с хулиганом Мартином. Все отвернулись, сделав вид, что ничего не заметили. Трактирщик Клос усмехнулся, как будто этого только и ждал. Но вот Катрин, прачка с набережной Ройса, подошла и погладила расстроенную Анели по пшеничным волосам и положила в сумочку музыкантам серебренную монету.

Тяжелый труд уличных музыкантов. Работать зимой холодно, а осенью мешают дожди.  Случается, при плохой погоде, что за целый месяц не заработаешь и талера.  Но вот с некоторых пор с музыкантами стали происходить непонятные вещи. По воскресеньям какой-то незнакомец стал делать им подарки. Происходило это довольно странным образом. Всё шло обычным порядком: музыканты играли, люди слушали их музыку, а потом клали в нарядную сумочку, которую держала Анели, мелкие монетки. Но когда все расходились, то на площадке, где выступали музыканты, обнаруживался какой-нибудь подарок, обычно это была красивая коробочка с вкусными пирожными или конфетами. Такие коробочки дарят девушкам. Неизвестный оставлял свои подарочки поближе к музыкантам, так что ошибиться было невозможно – подарок предназначался для Анели.  Сомнения развеялись окончательно, когда однажды, рядом со своими вещами музыканты обнаружили новые красивые башмачки, которые точно подошли Анели. Башмачки украшали красивые блестящие камушки.

Музыкантам захотелось узнать, кто же делает им такие подарки. Они, конечно, подозревали одного странноватого молодого человека, но ведь можно было и ошибиться. На коробочках с угощениями стоял фирменный знак кондитерской фрау Марты. Туда и направились Йоханн и Анели после своего очередного воскресного выступления. Фрау Марта обрадовалась новым посетителям, тем более что музыканты ей сразу понравились, но была удивлена их расспросам. Конечно, кондитерша быстро догадалась, о ком они спрашивают. Кто еще брал в её кондитерской по воскресеньям маленькие дорогие пирожные и конфеты в коробочках?! А потом она сразу заметила работу молодого мастера на ножках Анели. Но просто так, не зная намерений гостей, выдавать Ганса ей тоже не хотелось. Ей самой было интересно, как неожиданные гости могут не знать Ганса, если на Анели его башмачки? Что все это может значить? Фрау Марта ответила уклончиво, что подумает и если вспомнит что-то, то обязательно расскажет.

Йоханн, конечно же, понял лукавство фрау Марты, но и этого было довольно. Музыканты уже собирались уходить, но фрау Марта запротестовала.

– Никто просто так не уходит из моей кондитерской. Вы обязательно должны попробовать угощения.

– У нас уже есть ваше пирожное, - Йоханн показал глазами на красивую коробочку в руках дочери.

– Нет, это не считается. Я должна вас угостить сливовым компотом. Это мой подарок и пока вы не попробуете компот я вас не отпущу!

– Фрау Марта! Мы обязательно отведаем Ваш компот, но мы и сами в состоянии за него заплатить, - вмешалась Анели.

– И даже не думай малышка, иначе вы меня сильно обидите! Таково правило моего заведения!

Фрау Марта усадила гостей на самое видное место и принесла им большие кружки своего сливового компота. Она была искренне рада новому знакомству.

– Про тебя спрашивали, – начала фрау Марта, внимательно посмотрев на Ганса.

– Разве я кого-то могу интересовать? – Ганс не придал значения словам женщины.

– Но тем не менее это так, – фрау Марта не знала, как продолжить разговор, не спугнув Ганса. Ей очень хотелось самой решить эту загадку.

– Вероятно, клиенты? – предположил Ганс.

– Не думаю. Но возможно, это твои друзья или родные?

– У меня нет родных и никогда не было. Я же сирота. Да и с друзьями как-то не очень получается, – пожал плечами Ганс.

– Но как же так? Разве можно жить совсем без родных и без друзей? – удивилась фрау Марта.

– Вообще-то не совсем так. Я считаю вас своим близким другом, – ответил Ганс и посмотрел в глаза фрау Марты.

Это удивило кондитершу ещё больше. Ей не хотелось его разочаровывать. Но, с другой стороны, что в этом странного? У неё самой не так много друзей. И с родными она уже сто лет не виделась? И кто ей Ганс, если не друг?

– Да, конечно, – согласилась фрау Марта, – мы с тобой друзья. Да-да, друзья. Ну а ещё? Кто-то же должен быть?

– Ещё? Пожалуй, никого больше нет.

– Я в это не верю. Ганс, ты говоришь неправду!

– Уверяю вас, я вырос в приюте для сирот при монастыре бенедектинцев и никогда не знал родных. Совершенно одинокий.

– Но так не может быть, – настаивала фрау Марта.

Ганс задумался. Фрау Марта с надеждой смотрела на него и больше всего ей не хотелось, чтобы сейчас кто-то вошёл в лавку и перебил их разговор. Но никто не входил.

– Говорили, что мне якобы помогал один человек, но я его не знаю. Скорее всего, это неправда.

– Как же так? – все больше удивлялась фрау Марта.

– Вроде бы он передавал деньги на моё содержание. Делал это по-разному. Никто в приюте его не видел, и я в том числе. Может, я незаконнорожденный?  Такое ведь бывает, что от детей отказываются?

– Знаешь, каждый человек может допускать ошибки и все же, наверное, это хороший человек, раз он заботился о тебе, – предположила фрау Марта.

– Я тоже так думаю. Надеюсь, что со временем я узнаю правду. Знаете, когда у тебя совсем нет родных, ты выдумываешь разные истории и хочется верить во все невероятное. Нас в монастыре было много брошенных. Когда я родился в Люцерне так много умирало людей.

– Согласна, не надо отчаиваться. Рано или поздно может кто-то и отыщется.

– Я даже фамилии своих родителей не знаю. Сам я – Бенедектин! В приюте всем подкидышам такие фамилии давали. Но кто эти люди, что спрашивали обо мне?

– Не думаю, что к твоей истории они имеют отношение. Это музыканты – Йоханн и Анели.

– Теперь понятно. Я люблю слушать их музыку. Просто по воскресеньям я бываю на Ратушной площади.

– Но почему каждый раз пирожные или конфеты? И почему ты не подаришь их открыто?

– Просто так получается. Вообще-то я покупаю угощения для другой...

– Вот как?

На минуту Ганс замолчал.

– Но Анели маленькая и хорошая девочка, – продолжил он, – Я бы всё равно ей покупал сладости, но тут так получается.

– Нет-нет, Ганс. Мы же друзья. Ты сам так сказал. Давай признавайся до конца! Ты же знаешь, я на твоей стороне и никому не выдам твоих секретов.

– Её имя – Ева, – смущенно признался Ганс.

– Я не знаю такой девушки. Кто она?

– Дочь мастера Хенрика, черепичного мастера.

– Мне это ни о чём не говорит. И что же, Ева тебе нравится?

– Да, – подтвердил смутившийся Ганс, – она мне нравится.

– Это очень хорошо! А ты говорил про одиночество. Ты хороший человек, Ганс, и, если тебе будет нужна помощь, всегда можешь на меня рассчитывать. У меня ведь тоже здесь никого родных. И не так уж много друзей. Но мы ведь с тобой друзья, – и она ласково, по-матерински, а, может, как старшая сестра, обняла Ганса.​

Сначала Фрау Марта решила разузнать о музыкантах. Это не составляло большого труда. Фрау Марта пораньше закрыла свою лавку и подоспела на Ратушную площадь к самому концу представления Йоханна и Анели. Она сделала так, что, как бы случайно столкнулась с ними в городе.

Йоханн ничуть не удивился, увидев кондитершу. Они поздоровались как хорошие знакомые.

– Я знаю, о ком вы спрашивали, – фрау Марта подмигнула Анели, – Это мой близкий друг – молодой мастер Ганс. Он хороший человек. Гансу нравится ваша музыка, и он очень скромный. Может, он просто стесняется с вами познакомиться.

– Тогда передайте мастеру Гансу нашу благодарность и что мы тоже считаем его своим другом, – ответил Йоханн.

– А еще я хочу сказать «спасибо» мастеру Гансу за башмачки. Они такие красивые! И пусть он приходит к нам и больше не стесняется.

– Будьте уверены, я обязательно передам ваши слова нашему общему другу! – пообещала фрау Марта.

Она ещё больше удивила музыкантов, когда протянула Анели большую красивую коробку.

– Это тебе от меня. Ведь мы теперь тоже друзья. И вы всегда можете заходить ко мне в гости! – добродушно сказала кондитерша.

– Вот, видишь, Анели, ты все горевала, что мы живём в городе, в котором у нас нет родных и друзей! –  сказал девочке отец.

– А вы, фрау Марта, любите музыку? – поинтересовалась Анели.

– Я очень люблю музыку.

– Только вы никогда не приходите нас послушать. Почему?

– Понимаешь, милая Анели, в то время, как вы выступаете, у меня всегда много работы, но как-нибудь я обязательно приду.

– А какая музыка вам нравится, фрау Марта? – поинтересовался Йоханн.

– Мне стыдно признаться. Вы, наверное, такую не играете, и будете надо мной смеяться. На моей родине в Куре все очень любят «Кукушечку».

– Беспечная кукушечка живет в лесном краю и слышно одинокое ее ку-ку, ку-ку! – тихонечко пропела Анели и они все засмеялись.

– Ну вот, видите, вы смеетесь!

– Что вы, фрау Марта, нам самим эта песенка очень нравится! – успокоили женщину музыканты.

– Ладно, дорогие мои, я вам всё объяснила, а теперь мне надо возвращаться в лавку.  

После этих слов Йоханн галантно снял шляпу и поцеловал кондитерше руку, а Анели сделала красивый реверанс. Довольная собой фрау Марта возвратилась в лавку.

Анели очень понравилась кондитерше. Девочка напомнила фрау Марте её дочку. Такая же ладненькая и веселая девочка, только постарше. И господин Йоханн такой элегантный и вежливый человек. Фрау Марта и не помнила, чтобы прежде кто-то целовал ей руки.

На следующий день кондитерша приятно удивилась, когда у её лавки неожиданно появились Йоханн и Анели. Они расположились у входа в заведение и своей музыкой стали зазывать покупателей. Анели очень старалась:

                   Беспечная кукушечка живет в лесном краю

                   и слышно одинокое ее ку-ку, ку-ку!

У кондитерской фрау Марты собрался чуть ли не весь квартал. За какой-то час были распроданы все угощения…

Вечером друзья вместе пили чай и говорили об общем друге…

Но вот с Хенриком всё оказалось сложнее. Хотя в городе черепичный мастер был известным человеком, жил он не столь открыто для окружающих. Фрау Марте пришлось поискать среди своих клиентов его близких знакомых. Когда она нашла таковых, то все ей подтвердили, что семья мастера Хенрика весьма достойная и сам он, может быть внешне суров, но человек исключительно добропорядочный. И что важно: любит дочь и готов отдать ее замуж только за хорошего человека.

Зато другие новости, которые фрау Марта услышала о дочери Хенрика, её огорчили...​

Фрау Марта не знала, как Гансу рассказать об этом. И очень волновалась, что молодой мастер может по каким-то причинам пропустить воскресенье. Но, как и прежде, он пришел к ней в лавку. Фрау Марта быстро обслужила своих покупателей и подсела к Гансу.

– Ты пойми меня, Ганс. Как твой друг я за тебя волнуюсь. И пока тебя не было, я кое-что узнала о семье мастера Хенрика и его дочери.

Ганс отставил компот и уставился на фрау Марту.

– Пока ты ходишь вокруг да около, девушку собираются отдать замуж. За сына мясника Рудольфа Вилли, которому Ева очень нравится.

– За недотёпу Руди?

– Да! За этого грубого недотепу! Мясник с семьей давно обхаживает мастера Хенрика и собирается идти к нему сегодня после соборной службы. Мясник будет сватать Еву за своего сына.

Фрау Марта боялась, что Ганс обидится за то, что она вмешалась в его сердечные дела. Но, нет. Возможно, Ганс сам искал её поддержки, но вот услышанные новости его сильно расстроили.

– Что же мне делать, фрау Марта? – он с надеждой посмотрел на кондитершу.

– Я ничего не знаю на счёт их планов, –  фрау Марта слукавила. В действительности она все знала, - но мне кажется, что мастер Хенрик не горит желанием отдавать свою любимую дочь за сына мясника. К тому же, Ева и её родные заметили твой интерес, и тебе надо просто быть порешительней. Почему бы тебе самому не сосватать Еву?

– Как я это могу сделать? Мастер Хенрик уважаемый горожанин. У него семья. Я к ним даже подойти боюсь. Ведь кто я? У меня нет ни капитала, ни семьи. Нет никого, кто бы за меня хоть одно доброе слово замолвил, – ответил с горечью Ганс.

– Что ты, Ганс! Это не так. За тебя говорят твои дела. Ты – хороший мастер и никакой сын мясника с тобой не сравнится.  И друзья у тебя есть: я, Йоханн, Анели. Мы все твои друзья. Зачем ты так сказал, что у тебя никого нет? – обиделась фрау Марта.

– Простите, я не это имел в виду. Я говорил о родных. Вы же знаете про моё сиротство.

– На то мы твои друзья, чтобы тебе помочь. Я подумаю, как это сделать. Что же, если сирота, то и не жениться совсем? А потом, я ведь тебе сказала, ещё не факт, что семья мастера Хенрика примет предложение мясника.

– Вы думаете? – приободрился Ганс.

– Конечно, я не знаю точно, – фрау Марта произнесла это с хитринкой в голосе, – Но, если Ева тебя заметила, и разделяет твои чувства, я бы на месте девушки не стал торопиться принимать предложение от простофили Вилли. Но, знаешь, тебе следует быть порешительней и самому сегодня подать ей какой-нибудь знак.

– Какой?

– Думаю, что пирожные и конфеты здесь не помогут. Тут надо что-нибудь другое. Более подходящее для такого случая.

– Что же?

– Когда я встретила своего Фрица, то на первом свидании он подарил мне вот это, – фрау Марта достала из корзинки какой-то сверток и положила его на стол перед Гансом. Башмачник осторожно открыл сверток. Там оказался маленький букетик ландышей!

– А как я это сделаю?

Фрау Марта рассмеялась.

– У тебя получится, - успокоила она своего гостя, – Конечно, если ты девушку любишь.

– Спасибо фрау Марта. Я сделаю так, как вы советуете.

Не теряя времени Ганс поспешил в собор.​

В этот вечер, казалось, весь город пришел на мессу в собор Святого Петра. Ганс сидел, как водится, на своём месте и смотрел на Еву. Наконец, он решился ...

На ватных ногах, словно во сне, в самый неподходящий момент, во время пасторской проповеди, Ганс на виду у всего собора подошёл к Еве и не произнося ни слова протянул ей букетик ландышей. Он больше ничего и никого не видел. От волнения всё расплылось у него перед глазами. Молодой чкловек выглядел совершенно смешным и неуклюжим. Но, что бы там ни было, как бы не были удивлены Ева, её родители и вообще все находившиеся рядом прихожане, ... она взяла его букетик... Она его взяла! Он совсем не помнил, что было дальше, как он вернулся на своё место и как пастор закончил проповедь. Что он там говорил…

По окончании службы семья Хенрика направилась к выходу, но неожиданно хозяина за рукав остановил ростовщик Юлиус. Конечно, они были знакомы, но прежде никогда не общались.

– Возможно, вы решите, что это меня не касается…  Я просто решил сказать … Сын господина Рудольфа – не лучший выбор для вашей дочери, – неожиданно запинаясь, тихим вкрадчивым голосом произнес ростовщик. Было видно, что он смущён.

– Какое, собственно, вам дело до этого? – освобождая свой рукав громко ответил недовольный столь неожиданным замечанием господин Хенрик.

Ева была чуть живой!

– Простите, простите, я только..., – ростовщик Юлиус что-то хотел добавить, но черепичный мастер больше его не слушал. Увлекая за собой семью, он решительно двинулся к выходу.

– Что ему было нужно? – спросила Хенрика его жена, хотя сама всё прекрасно слышала.

– Ростовщик, вероятно, хочет посватать нашу дочь, - недовольным тоном пробурчал господин Хенрик.

– Как? Ведь он же женат? – удивилась жена мастера.

– Я думаю, что он хлопочет за одного из своих сыновей.

– Боже!

– Я даже обсуждать это не желаю! – Хенрик дал понять своей жене, что разговор закончен.

 Не прошли они к двери и двух шагов, как их снова остановили. На этот раз отец Мартин, настоятель детского приюта бенедектинского монастыря. Здесь в соборе он был редким гостем.

– У Вас очень хорошая дочка, господин Хенрик, – заметил отец Мартин.

– Спасибо, – ответил черепичный мастер, - но мне это хорошо известно и без вас!

– Думаю, что вам надо быть осторожней, – настоятель приюта приподнял бровь, показывая, что он на что-то намекает.

– Я и так осторожный. При моей работе без этого никак нельзя: можно с крыши свалиться! – отпустил шутку мастер Хенрик и вышел на улицу.

Ганс все еще оставался в соборе. Ангелы унесли его под купол и не хотели спускать на землю...

Стоило семье мастера Хенрика выйти из собора, как Йоханн объявил на всю площадь, что сегодня он будет играть бесплатно в честь своего друга – лучшего башмачника Люцерна мастера Ганса! И заиграла прекрасная музыка!

Люди, выходившие из собора, стали перешептываться, поглядывая на семейство господина Хенрика.

– Вам не кажется, что вокруг нас что-то происходит? – спросил черепичный мастер своих домашних и как-то по-особенному посмотрел на дочь. Лицо девушки было залито красной краской, ручки прижимали ландыши к груди, сердечко убежало в пятки, а душа упорхнула в небо!

– Ты на что намекаешь? – снова вмешалась его жена.

– Вот-вот, - ухмыльнулся Хенрик, – какие тут намёки?!

Едва Ганс вышел из собора, как увидел перед собой Анели.

– Прости, но, у меня сегодня ничего нет.

– И не надо, Ганс. Благодаря тебе я и так уже перепробовала все лучшие люцернские лакомства! Лучше постой здесь и послушай нашу музыку. Сейчас я буду петь для тебя. Пусть это будет нашим с отцом подарком за то доброе, что ты нам делал! – И, привстав на цыпочки, малышка Анели поцеловала молодого человека в щёку. После этого Йоханн заиграл красивую мелодию, а Анели запела про то, как в далеком королевстве жила красивая принцесса и её полюбил молодой башмачник. И всё в этой песне заканчивалось так хорошо!

​​​​​​​​​​​​​​​Ганс возвращался домой опьянённый любовью, так что даже не видел дороги и дошел аж до старого моста. Когда переходил на правый берег скелеты с картин «Пляски смерти» танцевали в такт его сердцу. Несчастные висельники пели песни, а утопленники играли на скрипках!

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​​Тем же вечером мясник Рудольф пришел в дом мастера Хенрика чтобы сосватать своего сына Вилли за Еву. Никто в Люцерне в точности не знал, как и о чём конкретно они говорили...

Было уже за полночь. Ганс не спал.  Он переживал все события, случившиеся в его жизни в последние дни. Вдруг в дверь его мастерской кто-то постучал. Поначалу он подумал, что ему показалось. Но, нет. Стук стал более настойчивым. Каково было его удивление, когда на пороге увидел фрау Марту.

– Что не ждал моего визита? – спросила она, – А я смеюсь, что подумают обо мне, увидев меня в городе в такой час!

– Но, что это значит? – Ганс даже не знал, что подумать, – что-то случилось?

– Это значит, что они отказали! – выпалила фрау Марта, и тут Ганс увидел, что кондитерша светится от счастья, – Понимаешь, они ему отказали!

– Вы про что?... Я не верю. Не может быть!

– Это правда, Ганс! Правда!

– Но откуда вы знаете?

– Ганс, мои пирожные ест весь наш город! Конечно, мне пришлось что-то предпринять, но это сейчас не важно. Я очень-очень рада за тебя. Теперь у нас всё получится. Я ничуть не сомневаюсь.

– Я не могу в это поверить, но очень хочу, чтобы это было так.

– Даже не сомневайся! А теперь я пойду, пока меня здесь никто не увидел. Иначе неизвестно что о нас с тобой подумают! Спокойной ночи!

И она исчезла в темноте.

– Вы настоящий друг, фрау Марта, – крикнул ей вдогонку Ганс.

– Тише, тише, – услышал он в ответ весёлый голос кондитерши.

На следующее утро к Фрау Марте пришла со своей бедой соседка фрау Элеонора. Она задолжала большую сумму денег ростовщику Юлиусу, который в Люцерне имел самую плохую репутацию человека жадного и жестокого. Ростовщик ссужал горожанам деньги под очень высокий процент, а потом жестоко требовал их возврата. И был безжалостным, если ему деньги не возвращали. После того, как он выгнал за долги на улицу семью печатника Фрица, весь город возненавидел его. Даже пастор тогда отказал ему в причастии.

Семья ростовщика Юлиуса была ему под стать. Жену все считали очень жадной и желчной женщиной. Из-за своего характера она конфликтовала со всем Люцерном. Не было ни одной торговки, которая бы не плакала от неё. Городской судья обходил дом ростовщика Юлиуса стороной, а при виде его жены переходил на другую сторону улицы. У ростовщика было двое взрослых сыновей. При том, что их отца нельзя было упрекнуть в праздности и лени, они оба - повесы и задиры, каких свет не видывал. Сыновьям господина Юлиуса давно надлежало жениться, но ни один горожанин не был готов отдать за них свою дочь. Это при том, что господин Юлиус обладал большим состоянием, а его дом на Лебединой площади был самым красивым в городе. Поговаривали, что ростовщик несколько раз пытался сватать для своих сыновей девиц за долги. Но даже это не помогало. Все его сыновьям непременно отказывали даже под угрозой заключения в крепости.

Фрау Марта помогла бы своей соседке, но у неё самой не было таких денег. Фрау Элеонора была вдовой, кто мог бы заступиться за неё перед алчным ростовщиком, не знавшим снисхождения. Только что было делать? Вдова боялась идти одна и просила фрау Марту сопровождать её.

– Господина Юлиуса я совсем не знаю, хотя много слышала про него разного. Говорят, что это неприятный человек, не знающий жалости к людям. Я бы предпочла не иметь с ним никаких дел, – однако, увидев совсем павшую духом фрау Элеонору, кондитерша, взяла себя в руки. – Ладно, не переживай. Пойдём, что нам делать? Будем надеяться на лучшее.

В дом ростовщика подруги вошли с лёгкой дрожью. Надменная прислуга строгим голосом попросила их подождать в прихожей. Немного погодя в коридоре показалась тощая фигура ростовщика. Стоила фрау Элеоноре заговорить о рассрочке, как и без того некрасивое лицо господина Юлиуса перекосилось. Ростовщик стал напоминать инквизитора, готового опустить топор на голову жертвы. Но, вдруг что-то случилось непонятное. Хозяин дома резко изменился в поведении. Обратив внимание на фрау Марту, ростовщик неожиданно пригласил женщин в гостиную и распорядился принести им угощения. Перепуганные гостьи, не чая побыстрее закончить неприятный визит, изо всех своих сил стали отказываться. Раздосадованный господин Юлиус настаивал, но тщетно. В конце концов пришлось уступить. Ни фрау Марта, ни фрау Элеонора такого никак не ожидали.

– Конечно, конечно. Я подожду. Вам не стоит беспокоиться. Отдадите деньги, когда вам будет удобно. Никакой спешки! И не беспокойтесь о процентах. Это все чепуха, я с вас ничего не возьму лишнего, – принялся успокаивать он фрау Элеонору, всё время поглядывая на её подругу, так что фрау Марта засмущалась.

После этих его слов женщины извинились за причинённое беспокойство и буквально вылетели на улицу.

– Чудеса! – как только визитерши пришли в себя, выпалила фрау Элеонора, – Что с ним случилось? Я никогда его не видела таким. Это всё ты! Будь я одна, было бы совершенно по-другому.

– Но при чём здесь я? Я ничего не понимаю, – ответила обескураженная фрау Марта.

– Разве ты не заметила, как он на тебя смотрел?

– Тогда что это значит? Он женат, да и мне совсем не нравится. Просто тебе показалось.

– Ничего не показалось! Не знаю… Очень странный этот господин Юлиус. Но, как бы там ни было, хорошо, что всё так разрешилось. Я теперь всегда буду с тобой ходить.

– Ну уж нет! – запротестовала кондитерша. – Я, конечно, рада за тебя и не против дальше помогать, но все же постарайся в дальнейшем избавить меня от таких визитов.

Приближался вечер. Маленькая нарядная процессия, которая состояла из Ганса, фрау Марты, Йоханна и Анели направилась к дому мастера Хенрика.  Ганс заметно робел, а друзья всю дорогу его подбадривали.

– Не волнуйся, Ганс, они не смогут тебе отказать! - успокаивала его Анели.

– Мы этого не допустим, – подтвердил Йохан.

– Я думаю, всё будет хорошо, – добавила фрау Марта, – по-другому и быть не может!

– Что ж, с такой поддержкой, я сам начинаю верить в успех, – приободрился Ганс.

Пока они шли Йоханн несколько раз оглядывался. Ему показалось, что кто-то все время следует за ними. Вот, наконец, они подошли к дому черепичного мастера.

Открыв дверь, господин Хенрик долго смотрел на пришедших. Он был немало озадачен, поскольку, казалось, не ожидал увидеть столь странную кампанию. Хотя застенчивый юноша успел достаточно ему примелькаться.  Впрочем, черепичный мастер был наслышан о Гансе как о хорошем и старательном человеке. Знал Хенрик и Йоханна с его дочкой. Пусть уличный музыкант занимал не столь высокое положение в обществе, он пользовался у горожан искренним уважением. И дочка его была добра и воспитана. С фрау Марту мастер Хенрик лично не был знаком, поскольку не посещал кондитерских, но также знал о её добродетели. Многие его клиенты хорошо отзывались о женщине. Так, несколько лет назад мастер Хенрик поставлял черепицу соседу кондитерши и тот очень хвалил фрау Марту за честность и порядочность.

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

 

 

 

 

Хенрик ещё раз обвел взглядом пришедших. Потом посмотрел на покрасневшую Еву, которая робко выглядывала из-за спины матери и улыбнулся. На мгновенье Гансу показалось, что «ёлки» чуть подобрели и стали не такими острыми.

​– Я естественно совершенно не догадываюсь о цели вашего визита (при этих словах фрау Марта слегка усмехнулась и подмигнула Еве, а сердце нашего молодого человека ушло в пятки!), но думаю, это хорошо, что вы пришли, – сказал мастер Хенрик и дружелюбно протянул свою огромную ручищу Гансу.

Гости вошли в дом, и мастер Хенрик собирался закрыть за ними дверь, как на другой стороне улицы неожиданно увидел бледную фигуру ростовщика Юлиуса, который стоял и смотрел на него.

– Вам что-то нужно, господин Юлиус? Вы ко мне? – крикнул через улицу черепичный мастер.

– Нет-нет, уважаемый господин Хенрик. Я просто случайно шёл мимо. Просто случайно. Всё хорошо! Всё очень хорошо! – каким-то неестественным голосом ответил ростовщик и сняв шляпу низко поклонился, – Все хорошо господин Хенрик, спасибо вам! Я вам очень благодарен!

И ростовщик Юлиус быстро зашагал по улице.

– Ничего не понимаю, – пожал плечами господин Хенрик и направился к своим гостям.

Прошло несколько дней.  Как обычно, рано утром, фрау Марта в своей кондитерской раскатывала тесто, чтобы приготовить выпечку. В это время в её лавке обычно ещё не было посетителей.

Неожиданно зазвенел дверной колокольчик, и на пороге кондитерской возник ростовщик Юлиус. Прежде он никогда не заходил в её заведение. Серый и угрюмый, он казался здесь совершенно чужеродным, как будто кто-то случайно принёс в кондитерскую мешок с цементом.

– Уж не за пирожным же он? – удивилась про себя фрау Марта. Она так растерялась, что даже забыла поприветствовать гостя. С недоверием поглядывая на ростовщика хозяйка лавки машинально продолжала свою работу.

Подойдя к прилавку, ростовщик Юлиус некоторое время стоял молча, внимательно рассматривая хозяйку лавки, которая в свою очередь не знала, что ему предложить.

– Вы – хороший человек. Не такой как я, – решившись наконец, заговорил ростовщик Юлиус. – У каждого своя судьба, своя боль. Я думаю, вы меня поймете, так как много пережили в жизни. Я знаю об этом.

На минуту он замолчал. Фрау Марте стало немного не по себе. Кондитерша не могла взять в толк, что хочет ростовщик и зачем всё это говорит?

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

– Зачастую мы не владеем своей судьбой. Бывает, что совершаем опрометчивые поступки, ошибаемся. Я тоже в своей жизни сделал большую ошибку, за которую расплачиваюсь по сей день. – Голос ростовщика стал совсем тихим и очень-очень грустным. И сам господин Юлиус не был похож на человека, которого боялся весь Люцерн. – Меня вот в городе не любят. Вы думаете, они, эти люди, хорошие? Сначала просят, даже унижаются, когда им нужны деньги, а что потом? Большинство из них тут же спускает всё до последней монеты, не желая знать цену. Почему я должен заботиться об этих транжирах и бездельниках, их детях, или родных? Почему люди сами в большинстве своем ни о чём не хотят думать? Почему не любят работать? Почему живут в праздности и лени? В кабаках полно народу, а много ли в нашем городе мастеров? Они и в церковь не ходят, не желают расплачиваться и каяться за свои прегрешения. А я вот расплачиваюсь всю жизнь. А за что? За то, что когда-то совершил единственную ошибку, уступив мольбам родителей. Но как я мог пойти против их воли?

Фрау Марта слушала завороженная. Она по-прежнему не понимала, какое ко всему этому имеет отношение? На какое-то время господин Юлиус замолчал, очевидно ожидая реакции собеседницы. Затем как-то нервно посмотрел на дверь, опасаясь, что кто-то может зайти и прервать их разговор.

– Я очень уважаю вас и знаю, что я говорю, останется между нами. При всех ошибках, я не зря живу на этой земле. Вы – большой друг…, – ростовщик как-то совсем замялся, видимо, не зная, что говорить дальше, – … моего сына. Я им горжусь.

– Друг вашего сына? Вы ничего не путаете, господин Юлиус? – удивилась фрау Марта.

– Нет.

Ростовщик Юлиус в упор посмотрел на фрау Марту, и тут в его глазах она прочитала торжествующую гордость. Из грустного и несчастного он в мгновение превратился в счастливого человека. Фрау Марта стояла растерянная. Она совершенно не догадывалась, о ком он говорит. Его сыновей знали в городе как отъявленных молодых негодяев, а её невозможно было заподозрить в дружбе с кем-то из них. Кондитерша и видела их всего пару раз и только издалека.

– Это для него. Ему сейчас это очень нужно. Пусть это будет большой праздник. И прошу вас… Он не должен обо мне знать. По крайней мере, пока, – ростовщик Юлиус положил на стойку перед фрау Мартой дорогой кожаный кошелёк, - я знаю, что вы сумеете придумать, как передать его содержимое моему сыну.

После этого повернулся к выходу.

– Но я не понимаю: вы о ком? – наконец нашлась фрау Марта.

Господин Юлиус обернулся и перед ней снова оказался маленький, какой-то совершенно несчастный человечек.

– Я … о Гансе, –  ответил ростовщик и поспешно вышел на улицу.

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

​

bottom of page