Литературная лаборатория
"Красная строка"
Юлия Пучкова
Папа
— Папа, всё рушится! Жизнь рушится! Я одна. Совсем одна, понимаешь? Иван уйдёт от меня и заберёт Руську.
Алёна попыталась перевести дыхание, чтобы говорить дальше, но, не справившись, расплакалась.
— Лёна, погоди, — отец со страданием в глазах смотрел с экрана на дочь. — Как он может забрать Руслана? Парню уже тринадцать лет — он сам решает, с кем ему жить.
Услышав это, Алёна завыла.
— Руслан решил уйти с отцом?
Зажав себе рот, Алёна кивнула.
— Это он тебе сказал об этом или Иван?
— Никто ничего не сказал, — давясь слезами, еле выговорила Алёна. — Но я не слепая. Я же вижу!
— Как это может быть? Вы же всегда были так близки? — отец осёкся, поняв что каждым словом бьёт в кровоточащую рану. — Успокойся, курочка моя. Давай вместе разберёмся. Пожалуйста, успокойся.
Алёна подняла на отца утонувшие в горе, воспалённые глаза. С экрана на неё глядело такое далёкое и такое любимое лицо. Она мысленно прижалась к отцу как в детстве. И тогда, и сейчас она знала, что, что бы ни случилось, он всегда её защитит — никакие расстояния не имели значения. Она сделала глубокий вдох, потом ещё несколько.
— Я давно начала чувствовать, что у Ивана кто-то есть. Но что он уйдёт от меня, поняла полгода назад, — едва справившись с собой, начала она. — Они с Руськой и прежде были дружны, ты же знаешь, что у них куча общих интересов. Но со мной другое дело. Мы были с сыном как части одной и той же души, вернее, как одна душа, чудом занявшая сразу два тела. И вот примерно полгода назад всё начало меняться. Я не понимаю, как Руська мог стать таким слепым... — Алёна вновь остановилась, чтобы глубоким вдохом перебить прорывающиеся к глазам слёзы. — Раньше мы все общались на равных, но с тех пор как Иван, как я теперь понимаю, стал всерьёз задумываться о разводе, он начал демонстрировать своё интеллектуальное превосходство, буквально выставлять меня дурой перед сыном. Я не сразу догадалась, что он поставил целью забрать у меня Руську и увести с собой в другую семью. Что мне рассказывать тебе, Иван гораздо больше знает и он чертовски умён, и это то, что когда-то снесло мне голову, — она украдкой взглянула на отца, — ну да, врать не буду — он конечно был красив, дьявольски красив. Он и сейчас красив, чёрт его побери.
— Чёрт с его красотой, — вдруг взорвался отец, — о каком превосходстве ты говоришь? Ты умнейшая женщина. Может, ты не прочла столько книг, сколько он, но разве это самое главное для ребёнка в его матери?
— Оказалось, что это очень важно. Началось всё с того, что они садились на кухне после ужина и часами вели беседы об истории и философии — Руська начал этим серьёзно увлекаться.
— А ты? Где была ты?
— Я уходила. Я видела, как им интересно вдвоём. И, честно говоря, если пофилософствовать я ещё могу, хотя серьёзных знаний у меня нет, история уж совсем не моя сильная сторона, ты же знаешь. Сидеть рядом и молчать или говорить общие фразы и избитые истины? Я тут же почувствовала, что выгляжу глупо.
— Хорошо. Ты уходила. И что? Ты же продолжала общаться с Русланом не на исторические темы?
— Конечно. Но его посиделки с отцом стали ежевечерними. На наше с ним общение теперь оставалось совсем мало времени. И всё чаще на мои вопросы о школе, одноклассниках и его увлечениях Руслан стал отвечать односложно, а то и вообще говорить, что у него куча уроков, поговорим потом.
Отец закрыл глаза.
— Пап, ты же знаешь, я упустила слишком много времени в детстве, когда почти не читала. Где уж потом было наверстать? Я до сих пор медленно читаю. А историю в детстве не выносила — это была не наука, а мука. Помнишь, как нам её преподавали? Вместо живой истории зубрили всякие идиотские определения, вроде «Раб был бледен и худ».
— Я тоже перед тобой виноват, — мрачно сказал отец, — не только твоя историчка. Надо было тогда втянуть тебя в чтение, а я, как и многие в нашем поколении, считал, что для женщины не так уж важно много знать, не в этом её предназначение.
— Оно правда не в этом. Но много знать — это счастье! Сейчас я это очень понимаю. Да и знаю вроде немало...
— Но меньше, чем надо, для борьбы с Иваном. Я всё понял, дочь. У нас есть время?
— На что? Что можно сделать?
— Научить тебя истории... и философии.
Алёна с недоумением уставилась на отца.
— А почему нет? — сказал тот очень серьёзно. — У тебя живой ум и неплохая память. Да и у меня теперь гораздо больше свободного времени. Я верну тебе то, что задолжал.
— Думаешь, я осилю?
— Не сомневаюсь, курочка моя. Не сомневаюсь. Каждый день сможешь?
— Да! — это энергичное «да» имело такую силу, что ударилось в потолок и в стены комнаты и вернувшись, врезало по Алёниным барабанным перепонкам.
— Папа, милый! А мы можем начать прямо сейчас?
— Можем прямо сейчас, — отец на экране заулыбался.
И они начали.
****
Прошло полгода, и Алёна перестала уходить с кухни. Поначалу это заметно раздражало и мужа, и сына, но она делала вид, что ничего не замечает, и только жадно слушала их дискуссии. А через месяц на неожиданно заданный ей мужем едкий вопрос: «Ты вдруг заинтересовалась философией и историей?», она лишь улыбнулась и сказала, что в последнее время полюбила развивать себя в самых разных направлениях, чем заметно его озадачила.
Особое удовольствие ей доставляло с каждым днём знать и понимать в их разговорах всё больше и больше. Сын, в отличие от мужа, вскоре перестал раздражаться и искренне радовался маминому вниманию к своим глубокомысленным суждениям. Это не ускользнуло от зоркого ока его отца, ведь такой поворот совсем не входил в его планы. И наступил вечер, когда Иван пришёл на кухню, вооружённый до зубов заковыристыми вопросами к постылой жене.
Когда в разгар разговора с сыном он спросил её, слышала ли она об апореях Зенона, Алёна будто растерянно взглянула на него, и на лице Ивана уже забрезжила радость от её скорого унижения, как вдруг она сказала:
— Да. Папа в детстве рассказывал мне про черепаху и Ахиллеса, который никогда не сможет её догнать. Там же у Зенона ещё про стрелу есть, да?
Тут повисла пауза, во время которой Иван буквально впился глазами в жену. Она спокойно смотрела на него и читала во взгляде столько неприятного изумления и будто даже растерянность, что с трудом сдержала себя, чтобы не расхохотаться ему в лицо.
— И как ты это понимаешь? — в глазах Ивана заиграла язвительная улыбка.
— Как раз недавно вспоминала об апореях, и мне в голову пришла одна мысль, которая для меня многое объяснила, во всяком случае, почему Ахиллес догонит черепаху. Но она не помогает понять, как это возможно.
Лицо Ивана засияло — как же легко жена попалась в его ловушку.
— Ну-ка? — весело сказал он, изображая заинтересованность.
— Возьмём какую-нибудь окружность, длина которой нам известна. Выберем такую окружность, радиус которой является целым числом. Её длина равна 2пr. Разделим окружность на 2r кусочков. Допустим радиус у нас 3, тогда мы разделим окружность на 6 частей. Длина каждой части будет п. Но число п бесконечно, оно неисчислимо. Иными словами каждый из шести кусочков бесконечен. Но это не помешает нам выбрать одну точку на окружности, совпадающую с делением, разрезать и растянуть в отрезок. А теперь пустим по этому отрезку черепаху и Ахиллеса. Пусть Ахиллес шагает по делениям, тогда через шесть шагов он пройдёт весь отрезок. И неважно, в какой момент он догонит черепаху — важно, что он сможет перешагивать бесконечные отрезки.
Тишина повисла над столом, и стало вдруг слышно, как стрелки больших кухонных часов отмеряют бесконечные отрезки на конечном циферблате.
Первым из оцепенения вышел Руслан:
— Ма, слушай, это ж крутейшая идея! Ты где-то её вычитала?
— Нет. Просто как-то думала про число пи и то, как так получается, что мы видим конечную окружность и её вполне конечный радиус, притом что что-то одно из них или оба являются бесконечными, так как их делимое кратно бесконечному числу. А если ещё и подумать о том, что что-то из них может быть целым числом, например, радиус, то получается вообще сюрреалистическая картинка, потому что произведение или частное двух бесконечных чисел даёт целое число. Как так — в бесконечной окружности укладывается 2п целых отрезков? Или в ней же укладывается целое число отрезков длиной 2п.
Руслан стал развивать мамину идею и это так увлекло его, а вместе с ним и её и, наконец, Ивана, что два часа на кухне пролетели незаметно.
— Ну мама — ты мозг! — подытожил вечер Руслан, подошёл и обнял мать так, как давно не делал.
Алёна нежно прижалась к сыну и зарылась лицом в его домашний свитер, только чтобы не расплакаться от своей первой победы.
***
На следующий день она пересказывала всё отцу:
— Знаешь, он как будто впервые за последние полгода посмотрел на меня другими глазами.
— То ли ещё будет, курочка, — улыбнулся отец и в уголках его глаз блеснула набежавшая влага, но он не дал ей выйти за берега. Победа будет за ними. Ивану не справится с их тандемом — не на тех напал.
— Ну что ж, поехали, — улыбнулся отец. И они поехали в средневековую Европу со всей её многострадальной историей и практически сведённой до теологии философией.
***
Уже год как Иван под предлогом необходимости работать заполночь облюбовал себе гостиную и перенёс туда все свои гаджеты и книги, и когда-то их с Алёной комната счастья стала теперь её убежищем. Был поздний вечер октября, когда Руслан постучался к ней:
— Ма, пойдём на кухню. Папа освободился, — сказал он сквозь дверь.
— Бегу, — крикнула Алёна, подмигивая отцу, который впервые стал свидетелем их укрепляющейся победы.
Отец подмигнул в ответ. Алёна выключила компьютер и отправилась на кухню. Уже некоторое время она стала замечать, что больше не раздражает мужа. Во всяком случае, его тон перестал был едким, а временами он совершенно искренне интересовался её мнением и внимательно слушал то, что она говорила.
Прошло ещё несколько месяцев. Одним субботним утром теперь уже Иван постучался к ней, и когда она предложила ему войти, с порога сказал:
— Алён, а что если нам всем вместе сходить в следующем месяце в театр. Что-то я соскучился по нашим совместным культурным походам.
Они обсудили удобный для всех день, и когда муж вышел, Алёна закрыла глаза и сидела так долго-долго. Нет, она не плакала и не хотела плакать, и если бы сейчас её увидел Леонардо Да Винчи, он сказал бы, что она улыбается улыбкой его Моны Лизы.
Потом Алёна сделала видеозвонок отцу. И только когда тот появился на экране, стены воздвигнутой ею крепости духа рассыпались, и она заревела.
— Папа, как же я люблю тебя! Мы победили! И, может быть, я боюсь в это поверить, но...
Их разговор продлился далеко заполночь. Когда образ отца улетучился с экрана, Алёна запрокинула лицо и прошептала во вселенную: — Спасибо! Спасибо, что подарила мне такого отца! Господи, как же мне космически повезло.
Лёшу обхватили бабушкины пухлые руки.
— Ну надо же, какой большой! Вытянулся-то как!
Он топтался в дверях, прижатый к её мягкой груди, пахнущей чем-то аптечным. Бабушка отпустила его и оглядела с ног до головы.
— Сколько я его не видела?.. Два года уже?
Она потрепала мальчика по волосам и шагнула назад.
— Проходите, проходите скорее!
Мама опустила чемодан, скинула босоножки и прошла за бабушкой. Лёша нагнулся и потянул кроссовки за шнурки. Потёр пальцем пятно, поставил их в угол. Осмотрелся.
Тесная, завешанная одеждой, прихожая. На тумбочке — телефон с большим диском. Такой же, как дома, только жёлтый. Лёша снял трубку: она гудела пусто и безразлично. Он вдруг подумал, что даже не знает кода своего города и положил её обратно.
На кухне звенела посуда и мамин голос.
Бабушка убирала со стола газету с кроссвордом. Мама ставила чайник. Кивнула Лёше на табурет.
— Кушать будешь?.. — спросила. Он помотал головой. — Не будет он, Вера Игоревна.
— Ну хоть чаю с нами пусть попьёт, — бабушка открыла шкафчик. — У меня для него гостинец есть.
Положила перед ним сникерс. Лёша протянул руку.
— Не всё тебе! — мама нахмурилась. — Поделишься со всеми.
Он спрятал руки под стол.
— Ну. А добрались-то как? — бабушка расставляла чашки. — Сильно устали?
— Да нет. В поезде проспали всю дорогу. И в автобусе сидели.
— Да уж, к нам не наездишься. Ну хоть увидит Лёшенька, где отец его вырос. Места у нас тут... Закачаешься.
Лёша посмотрел в окно. Снаружи — только такая же облупленная трёхэтажка. Он вздохнул и пододвинул чашку. Впереди было целое лето. Длинное и тоскливое как гудок в телефонной трубке.
Лёша допил свой чай и поставил чашку в раковину. Вышел в коридор. Мама и бабушка остались болтать на кухне.
Он скрипнул дверью и заглянул в комнату. Она была маленькой, пахла пылью и старой мебелью. В углу стоял шкаф, набитый книгами. Под окном — диван, застеленный. Для него, наверное.
Шагнул внутрь и больно запнулся о коробку. Под картонной крышкой оказалась куча камней. Взял один — серый, шершавый. Весь в тёмно-красных прожилках, словно в кровеносных сосудах. Лёша покрутил его в руках и бросил обратно со стуком.
Дальше по коридору была большая комната. Ковёр во всю стену, напротив — горка с посудой и пузатым телевизором. Занавеска слегка шевелилась от сквозняка.
Лёша вышел на балкон. Солнце садилось. Всё было тихо. Ни шагов, ни разговоров, ни детских криков. Он перегнулся через перила и пустил вниз длинную коричневую после сникерса слюну. Та шлёпнулась на разбитый асфальт. Постоял и вернулся в комнату.
На полке, прислонившись к хрустальному графину, стояла фотокарточка. Молодой солдат в фуражке со звездой улыбался Лёше сквозь стекло.
На плечо опустилась мамина рука.
— Это папа? — спросил Лёша.
Мама не ответила. Лишь сильнее сжала пальцы.
Спать легли вместе, на тесном диване. Лёша ворочался. Одинокий фонарь рисовал на потолке причудливо колышущиеся тени.
— Мама... Мама.
— Мм?..
— Ты когда уезжаешь? Завтра?
— Да, сынок. Утром.
— Не оставляй меня тут. Пожалуйста.
— Не глупи, Алексей Вадимыч. Мы уже всё решили. Спи.
Утром мама тихо собралась и уехала на первом автобусе.
***
На завтрак была каша. Лёша размазывал её ложкой по тарелке.
— Папа твой очень её любил, манную, — бабушка гремела чайником, — Сейчас чаёк заварится. У меня и печенье есть.
Кое-как покончив с кашей, Лёша вышел во двор. Сел на качели. Раскачивался под пронзительный скрип и разглядывал приземистые панельки вокруг. Половина окон была заколочена. Другая — смотрела мимо.
Показалось, что кто-то выглянул из-за занавески... Показалось. Он покачался ещё немного, сполз с качелей и побрёл вдоль домов.
Дома окружали сосны. Они уходили высоко в небо, и их верхушки шептались о своём. От посёлка шла разбитая дорога, ведущая через лес. Лёша дошёл до остановки и, найдя чистое место, сел на лавку.
Потом это стало привычкой.
Каждое утро Лёша ел кашу, обычно манную. Выходил во двор, плутал между домами. А после — приходил на остановку и сидел, будто ждал автобус.
Днём он доставал книжку из пыльного шкафа и забирался на диван. Но интересные книжки быстро кончились, остались только какие-то учебники. Бабушка занималась своими делами, включала радио, гремела посудой. К вечеру начинала зевать и спрашивала, не хочет ли он чаю.
...В тот день он сидел с «Маленькими дикарями», уже даже не перечитывая, а просто перелистывая. И тут с улицы раздался скрип качелей. Лёша подскочил и прилип к окну.
На качелях сидел пацан и сосредоточенно раскачивался, то подгибая, то выбрасывая вперёд худые ноги.
Лёша натянул кроссовки и выскочил во двор. Подошёл быстрым шагом. Качели взвизгнули ещё пару раз и замолчали. Пацан смотрел на Лёшу из-под растрёпанной копны светлых волос, а потом вдруг спросил:
— У тебя спички есть?
Лёша похлопал по карманам и нашёл коробок. Протянул ему. Они зашли за дом, и тот достал таблетку сухого горючего.
Молча смотрели на оранжевый огонёк. Пацан поправил таблетку палочкой и негромко сказал:
— Вадик.
Лёша, не глядя на него, ответил:
— Лёша.
Огонёк моргнул и погас. Лёша поднялся и отряхнул руки о штаны.
— А ты здесь живёшь? — спросил он Вадика.
— Недавно приехали. Мама здесь на комбинате работать будет. А ты?
— А я на каникулах. У бабушки. Так-то я в Казани живу.
— Понятно, — Вадик взъерошил копну. — Ну, мне пора. Завтра выйдешь?
Лёша кивнул.
Он смотрел, как его новый знакомый скрылся за углом дома, махнув рукой на прощание.
***
— Я. Гулять. — Лёша с набитым ртом торопливо отодвинул тарелку.
Вадик уже ждал на качелях.
— Куда сегодня? — спросил Лёша.
Вадик молча показал головой в сторону леса и зашагал вперёд, не оборачиваясь. Лёша засеменил следом.
Сначала шли по знакомой тропинке к остановке, но за ней Вадик свернул резко вправо, под низко нависшие ветви. Здесь тропы уже не было — только колючая трава и валежник.
— Тут пройти вообще можно? — спросил Лёша, продираясь за спиной у Вадика.
— Можно, — коротко бросил тот. — Тут много где можно.
Вадик шёл легко и быстро. Придерживал ветки, чтобы те не хлестнули Лёшу по лицу. С каждым шагом лес пах всё гуще — прелой хвоей и мхом. Свет пробивался косыми, пыльными столбами. Было тихо, только иногда под ногами хрустели шишки.
— Здесь, — сказал вдруг Вадик, останавливаясь на небольшой прогалине. Солнце ярко освещало почти белый каменный выступ, кое-где поросший лишайником. — Они тут утром греются. На камнях. Смотри.
Он присел на корточки, и Лёша, затаив дыхание, сделал то же самое. В тишине было слышно, как поскрипывают сосны над головой, а где-то вдалеке стучит дятел.
— Видишь? — просипел Вадик, указывая на плоский камень. — Да вот же!
Лёша всмотрелся. Сначала он видел только узор из мха и теней. Потом камень ожил — на самом его краю, почти сливаясь с песчаной коркой, лежала и дышала еле заметным боком ящерица. Она была бронзово-серой, точно в пыли.
— Вижу... — Лёша боялся пошевелиться.
— Я сейчас пойду, — дыхание Вадика было чуть слышнее шёпота. — А ты стой тут. Если рванёт в твою сторону — лови... Понял?
— Понял, — выдохнул Лёша.
Вадик двинулся не шагами, а будто просачиваясь. Пригнулся, одна нога выдвинута вперёд, руки полусогнуты, готовые к броску. Он был сам похож на ящерицу — худой, собранный, вытянутый в струну.
Приблизился. Шаг. Другой. Она лежала неподвижно. Ещё немного — и...
Ящерица исчезла. Не побежала — просто растворилась, метнувшись с камня в узкую щель между валунами.
— Бли-ин!.. — вырвалось у Лёши.
Вадик замер на месте, глядя на пустой камень. Потом медленно выпрямился и обернулся. Лицо его расслабилось.
— Она ещё вылезет, — уверенно сказал Вадик и присел на корточки, уставившись на щель. — Главное, не шевелиться. И тень на неё не бросать. Садись тут, жди.
Лёша опустился на землю, прислонившись спиной к другому валуну. Колючая трава щекотала голые икры. Минуты тянулись, сливаясь в монотонное жужжание лесного полдня. Он хотел почесаться, как вдруг Вадик шепнул:
— Смотри.
Из-под другого камня, метрах в двух, показалась новая голова. Маленькая, остренькая. Затем — гибкое тельце. Эта ящерица была крупнее, с яркой изумрудной полосой вдоль хребта.
— Моя, — Лёша не отрывал от неё глаз.
— Только тихо... — прошептал Вадик. — И хватай не просто, а сверху рукой. Как колпаком.
Лёша стал подбираться. Ящерица беспечно грелась на солнце. Уже совсем рядом. Он вытянул руку, чувствуя, как дрожат пальцы. Ему показалось, что она шевельнулась... Лёша сжался.
И бросился.
Ладонь шлёпнулась на камень рядом с ящерицей. Она рванулась, но Лёша мгновенно накрыл её второй ладонью. Та распласталась, потом забилась — часто, бешено.
— Держи! — крикнул Вадик, подскакивая.
Подбежал и схватил ящерицу, зажав её голову между пальцев.
— Видал? — поднёс к лицу Лёши.
Она уже не пыталась сбежать, только смотрела на них своими чёрными бусинками. Вадик протянул её Лёше и он взял тёплое узорчатое тельце в свою руку — пойманное, настоящее, пульсирующее страхом. Добыча.
Чуть ослабил хватку, и она вдруг извернулась, вцепившись ему в палец. Лёша встряхнул рукой от неожиданности, и ящерица улетела в траву.
Вадик проводил её взглядом. Помолчав, сказал:
— Пошли купаться.
***
Солнце только перевалило за половину и припекало изо всех сил. Они сидели на корточках, нахохлившись, прижав кулаки к груди. Нагретый камень обжигал пятки, но кожа была сплошь покрыта мурашками, а зубы свело от холода. Капли катились по заострённым спинам и срывались вниз, превращаясь в круги на камне. Там они светлели и понемногу исчезали.
Лёша повернул голову и пошевелил синими губами:
— Ба... бушка узнает... Убьёт.
— М-моя мама... Тоже, — выдавил Вадик.
Он зашёл в куст и, скрутив трусы в жгут, выдавил из них струйки воды. Натянул обратно.
— Сейчас обсохнем, — похлопал себя по бёдрам. — Пошли за китайкой?
— Ну её... — Лёша скривился. — Кислятина.
Раздался громкий всплеск. Вадик оживился.
— Слыхал? Вон там! — показал пальцем на камыши. — Там щука, по-любому.
Лёша глядел на расходившиеся по воде круги. Они колыхались, растворяясь в налетевшей ряби.
— А ты умеешь рыбачить? — спросил Вадика.
— Ага, отец научил.
Вадик нагнулся, подобрал плоский камень. Размахнулся и запустил блинчиком. Тот подпрыгнул несколько раз и булькнул в камышах.
— Перед тем как ушёл. А я решил... Что если у меня сын будет — не брошу никогда. Рыбачить будем. И всё другое.
Лёша помолчал.
— А мой папа в Афгане погиб. Я ещё не родился тогда.
— Знаю, — тихо сказал Вадик. Лёша не расслышал.
Вадик раскрыл ножик и повис на ивовой ветви.
— А давай удочки сделаем! — крикнул он.
...Щуку они, конечно, не поймали. Ни в тот день, ни в другие. Зато ловили окуньков и уклеек. Лёша приносил их бабушке, а та смеялась:
— Ну и что прикажешь с этими карандашами делать? У нас кошки нет.
Но однажды Лёша принёс достаточно, чтобы бабушке хватило на уху. Рыбки плавали в миске вместе с лавровым листом и кусками картошки, глядя на него глазами молочного цвета. Он доставал их пальцами, осторожно обсасывал, стараясь не уколоться прозрачными косточками, и складывал рядом.
Хотел позвать на уху Вадика, но тот сказал что его не пустят. Его никогда не пускали.
Как-то вечером они возвращались с рыбалки. Лёша нёс удочку на плече, а другой рукой стегал себя веткой, отгоняя комаров. Из-под ног выскочил серый камень. На нём были тонкие тёмно-красные прожилки, будто кровеносные сосуды.
— Глянь, — сказал Лёша, поднимая его.
Вадик, шедший впереди, обернулся, взял камень из рук Лёши, повертел. Провёл пальцем по прожилкам, поскрёб ногтем.
— Гематит, — произнёс и пошёл дальше.
— Чё? — Лёша ускорил шаг, догоняя.
— Железная руда, — Вадик хлопнул себя по шее и сбросил раздавленного комара. — Тут такого много. С комбината.
— А ты откуда знаешь? — Лёша шагал рядом, разглядывая камень.
— Читал... — Вадик хлопнул по щеке и вытер ладонь. — Люблю про камни читать. Я, может, геологом буду.
Придя домой, Лёша достал коробку из-под шкафа. Нашёл в ней серый камень с такими же кровяными прожилками и положил свой рядом.
С этого дня Лёша стал чаще смотреть под ноги. Подбирал камни — с пятнами, с крапинками, с жилками, с блёстками. Каждый показывал Вадику.
— Слюда, — коротко говорил тот, расслаивая пластинчатый камень ногтем. — Базальт. Кремень. Кварц.
Казалось, знал про каждый. Лёша приносил их домой и находил похожие в коробке. Сам Вадик никогда не брал камни себе. Говорил, у него всё есть.
Вечерами Лёша раскладывал свою коллекцию на газете. Бабушка, проходя, цокала языком.
— Весь в отца, совсем весь, — говорила, комкая полотенце, — Тот тоже по карманам носил. Все штаны в дырках были, всё тряслось.
Лёша нашёл в шкафу другие книги. Иногда бабушка заходила и осторожно брала потрёпанный справочник из ослабших рук. Гасила свет.
***
Вечера стали темнее.
Вадик будто торопился. Они шли долго — по заросшей узкоколейке, прыгая по шпалам. Когда лес вокруг стал редеть, между стволов замаячила заброшенная, неживая громада. Забор из ржавой сетки местами лежал на земле, а местами торчал к небу острыми, неровными зубами.
— Вот он, — сказал Вадик, потянув и придерживая сетку за нижний край. — Комбинат.
Лёша не видел такого раньше. Гигантские, почерневшие от времени бетонные корпуса. Ржавые трубы, уходившие в небо и обрывавшиеся на полпути. Груды лома, заросшие бурьяном. И тишина. Будто звук здесь тоже проржавел и осыпался.
Повсюду — горы. Не земляные, а серые, чёрные, рыжие. Отвалы. Курганы того, что вынули из земли и сочли за ненужное.
— Здесь, — Вадик повёл Лёшу к подножию серого холма. — Смотри под ноги.
Земля захрустела твёрдыми осколками. В пыли лежали камни. Иные, чем на дороге. Более угловатые, острые. Лёша нагнулся. Нашёл несколько крупных кусков кварца, тускло белевших в серой массе.
Солнце пекло, пыль въедалась в потную кожу. Он копался в этом странном грунте, который был ни землёй, ни песком, а чем-то мёртвым. Стало немного жутко, но Вадик был рядом. Спокоен и сосредоточен.
Лёша полез выше на склон. Там, ему показалось, виднелись более крупные камни. Он схватился за торчащий из отвала ржавый прут, чтобы подтянуться. Прут с лёгким скрипом подался навстречу.
Земля под ногами ушла вниз.
Не с обвалом, а тихо осыпавшись. Лёша вскрикнул и провалился во внезапную промоину. Его засасывало холодное, сырое нутро. Смесь мелкой пыли, глины и бог знает чего ещё. Гора держала его за ноги и тянула внутрь.
Ударила паника. Лёша забился, пытаясь вывернуться, но только проваливался всё глубже.
— Не дёргайся!
Голос Вадика прозвучал в голове. Лёша, плача от ужаса, уставился вверх, на голубую полоску неба, очерченную рваными краями ямы.
— Расставь руки. Да. Вот так. Тяни правую ногу. Медленно... Чувствуешь камень? Упрись.
Лёша копался ногой в жиже, нащупывая опору. А Вадик словно видел гору насквозь:
— Теперь левую... Тяни. Не торопись.
Страх держал за горло, в ушах шумело, но Лёша карабкался на голос. По сантиметру.
Ухватился за корень какого-то сорняка, вцепившегося в край обвала, подтянулся и вывалился на твёрдый, сухой склон. Лежал, хватая ртом воздух, и никак не мог отдышаться.
Вадик присел на корточки. Лицо его было бледным, но спокойным. Он разжал Лёшины пальцы и достал из них круглый камень цвета земли, величиной с кулак. Невзрачный булыжник, в который тот вцепился в панике, когда его засосало.
— Знаешь, что это? — голос Вадика снова стал обычным. — Жеода.
Он спустился вниз по склону и подошёл к вросшему в землю куску бетона. Приложил камень к его ребру и занёс другой, потяжелее.
Удар сухой и звонкий, неожиданно чистый для этого места. Камень треснул пополам.
Вадик поднял половинки. На его ладонях лежали две чаши.
В них, будто пойманный в каменную ловушку, сверкнул космос. Мириады искр заплясали на гладких гранях фиолетовых кристаллов, что росли изнутри и сходились к центру. Они ловили свет и отдавали его бархатным, живым сиянием. Абсолютная, первозданная красота, спрятанная под оболочкой грязи и ужаса.
Вадик протянул половинку. Улыбнулся.
— Держи. Это твоя.
Лёша взял. Смотрел на этот сияющий грот, и что-то внутри него, зажатое и скомканное, наконец разжалось.
Вадик спрятал в карман вторую половину.
— Пора, — сказал, глядя на заходящее за корпуса солнце.
Он повернулся и пошёл. Но не к дыре в заборе, а вдоль почерневшей стены, растворяясь в длинных, ползущих по земле тенях.
***
Лёша вцепился в маму так, будто боялся, что она сейчас куда-нибудь провалится. Исчезнет. Она смеялась, прижимала его к себе, а он вдруг заплакал. Тихо, без звука, только вздрагивая плечами. От всего сразу — от тоски, от облегчения. От того, что случилось, но не было названо.
Мама выкладывала на стол всё его самое любимое, а он рассказывал про лес, про речку... Сказал и про Вадика.
— Вадик?.. — они с бабушкой переглянулись.
Вечером Лёша застал маму перед фотографией. Он подошёл, взял её руку и положил себе на плечо. Смотрел и не узнавал его, если бы не улыбка.
Утром, в автобусе, Лёша прижался лбом к мокрому стеклу. Посёлок качнулся и поплыл назад, прячась в дымке.
Лёша глядел в окно, сжимая в кармане свою половинку жеоды. И думал о щуке, оставшейся непойманной.
(2026 г.)
Отражение
Николай Канавин
Самый черный час поджидал перед рассветом. Вечером температуру удалось сбить, и на время все забылись тяжёлым сном. Жар, выждав, вернулся. Да ещё как.
«Мама... мамулечка, пожалуйста...» — малыш никак не мог договорить эту
просьбу, язык заплетался.
Слова иссякли в первые полчаса. Но тогда было проще. Можно было бегать на кухню и обратно за препаратами. Наливать липкую микстуру в ложечку. Поить через силу глотающего сына, придерживая его горячую голову. Каждый раз его приходилось долго уговаривать, поглаживая по ставшей шероховатой сухой щеке. Иллюзия контроля рассыпалась, когда на лоб ребенка лег лист капусты из холодильника. Эдакий увлажняюще-охлаждающий компресс. Все.
Теперь оставалось только ждать. Пламя, мучавшее ее сына, словно снизошло на нее тоже. Она, как в первые месяцы после родов, остро ощутила ребенка расширением своего тела. Частью своей собственной плоти, по какому-то божественному недосмотру отделенному от нее против воли. Странно. Немыслимо.
Мать дернула выключатель торшера. Комната провалилась в темноту. Черное ничто окна, чуть светлее остальное. Слов не было. Но малыша успокаивал и неразборчивый шепот. Главным было само наличие этого звука. Он стал островком стабильности, вокруг которого бесновалось погруженное в бред сознание сына.
«Мама, мы пропали! Мамочка, помоги. Нас нет. Ну пожалуйста! Прекрати
это...» — отчаянная мольба. Мольба, обращённая к ней. Голос дрожит от надежды и веры. Вспомнилось как он просил у деда мороза подарки в телефон. На том конце трубки голосом волшебного старика был коллега по работе. Сейчас уже не мальчик, а маленький ком боли, снедаемый огнем, вновь жаждал чуда. Сын бился, пытаясь вырваться из-под ставшего удушающе тяжелым пледа. Бессильно царапал пламенеющую грудь. Смотреть невыносимо. К аппарату она рванулась. Непослушными пальцами закрутила наборный диск. Щелкали, прокручиваясь, цифры. Пришлось долго и сбивчиво объяснять диспетчеру скорой...
— Так, мамочка, а вы сами ребенка в холодную ванну положить не сможете
или спиртом протереть? Я вас по-хорошему предупреждаю, машина часа два к вам ехать может. У нас по области из-за мороза половина бортов встала, и бригады зашиваются, некомплект...
— Спиртом, — прошипела обожженная мать. Нужно было найти хоть какую-то точку опоры.
До того, как она набрала 03, не понимала, сколько надежд возложила на этот звонок. Трубка убедительно бубнила, что передаст в их районную поликлинику и завтра утром непременно придет доктор. Но если жар не удастся сбить, стоит перезвонить, и...
— Чистоганом с него кожу снимет. — Отец, некоторое время блестевший
глазами с дивана, подал голос.
— Тогда хоть ванну набери... хотя бы что... — словами она пыталась втянуть его внутрь своей боли. Ей казалось, он где-то бесконечно далеко от нее, от сына, от страдания.
Муж, кряхтя, поднялся. Шаркал ногами по полу в поисках тапочек, линолеум неприятно холодил ступни. Резко выдохнул. Прошлепал босиком на кухню.
Гремела посуда. Хлопали дверцы шкафов. Вернулся с кружкой и куском марли в руках, обдав запахом алкоголя. Прятал взгляд, шагал бодро.
— Помоги с торшером, — он присел на краешек кровати сына, — и ложись, я справлюсь. Если не сработает — тогда ванна.
Она включила свет, но лечь не смогла, села на диван напряжённо вполоборота к своим.
— Это водярик, старина. Водка напополам с водой. Потому так и пахнет, —
начал он, стаскивая со стонущего ребенка плед и протирая марлей его грудь.
Лицо отца застыло, взгляд обращен внутрь себя. — Чистый спирт очень легко испаряется. Низкая удельная теплота парообразования. Клеточки кожи отдают много тепла и умирают. Ожог получается. С бензином та же беда...
Руки его совершали размеренные движения. Речь иногда замирала. Слова,
обращённые к сыну, успокаивали ее. «Удельная теплота» слегка заслонила собой неистовое пламя. Когда марля, смачиваемая в кружке, прошлась по рукам и лбу, чуть дрогнув, жар стал отпускать не только ребенка. Она прилегла, свернувшись калачиком, тихо разрешила паре слезинок покинуть глаза.
Некоторые морщинки на ее лице разгладились.
Мальчик успокоился и затих. Отец потянулся к веревочке, дёрнул, пытаясь
выключить торшер.
— Не надо. Мы снова пропадем! — детский голосок, почти неслышный. Она
подскочила на диване.
— Ты про окно, Мишенька? — мать наконец почувствовала, что мучало сына.
Утвердительный стон в ответ. Муж переводил взгляд с ребенка на окно,
медленно осознавая.
— Без паники, только без паники, — он подошёл и поцеловал ее в лоб, оставив идею с торшером. — Пускай свет остаётся. Если так всем будет спокойнее. Хе-х. Это не мы, старина, это наше отражение.
Хохотнув, муж вернулся на родительский пост в ногах у ребенка.
— Любая поверхность отражает часть попавшего на нее света. Процентов эдак пять. И сейчас, когда световой поток снаружи никакой, мы хорошо это
отражение видим...
Сын открыл глаза, видимо, сознание его прояснялось. Во взгляде читалось
напряжение. Разум зацепился за сказанное отцом, вытягивая себя из бредового омута. Но сил откровенно недоставало. Приходилось просто разглядывать потолок.
— Потом, подробно расскажу. Успеется, — отец положил руку ему на колено.
Посмотрел в окно, встретил там взгляд жены.— Как думаешь, Мишка, мама
споёт нам колыбельную, если попросим?
— В сказке можно покататься на слоне и внезапно оказаться на Луне, — она запела нетвердым голосом.
Наполняя слова нежностью, стремилась окутать их заботой. Приласкать
голосом. Пела, путая и повторяя слова и куплеты, пока они все не заснули.
Сквозь сонное забытье ей слышалось, как всхрапывал муж, спавший сидя на кровати сына. Руки скрещены, голова упала на грудь. Иногда нога его
рефлекторно дергалась, загребая пяткой по полу. Прозвенела опрокинутая
кружка, запах спирта усилился. Простонав, он подобрал кружку и унес на
кухню. Вернулся с тряпкой. Вскоре звуки его бытовой суеты утихли, все вновь заснули.
Отец открыл глаза, когда уже начинало светать. Потянулся в кресле, которое подтащил к постели сына. Комната наполнилась скрипом.
— Папа? — звучно разлепив губы, Миша указал на окно. — А сейчас мы там
тоже есть? — Мужчина взял ребенка на руки, завернув в промокший плед.
— Давай смотреть, — он подошёл к окну. — Вот же, видно, если вплотную.
Миша и папа.
В первых рассветных лучах искрились, осыпанные инеем, ветви деревьев.
Трубы градирни заполнили половину неба искусственными облаками. По улице деловито спешила закутанная в шерстяную шаль женщина в огромной меховой шапке с чемоданчиком в руке.
Зыбкие образы двух человек угадывались в плоскости стекла.
— Ещё несколько минут — и картина исчезнет, — машинально он покачивал сына. — Солнце совсем встанет, пересиливая слабое отражение.
— Я смотрел, а мама пропала. И я тоже… — мальчик пытался устроиться
удобнее, — Жутко.
Миша протянул руку и дотронулся до окна одним пальцем. Отдернул, палец укололо холодном.
— Это ничего, старина, мне тоже бывает страшно... — отец кивал в такт
собственным мыслям. — Мне тоже бывает страшно, что я или ты просто
растворимся в огромном заоконном пространстве без следа. Особенно мама.
Что мы потеряем это внутреннее место, то, где мы есть друг у друга. Потеряем отражённое.
Ребенок поджал губы, нашел глаза отца в отражении и приложил к стеклу
ладонь, проверил прочность отделявшей их от внешнего мира поверхности.
Исчезающее отражение повторило жест.
Встала мама. Первым делом принялась перестилать белье на постели ребенка.
Сил сказать своим мужчинам доброе утро у нее просто не было. Ещё очень
многое предстояло сделать.
— Только там ведь весь дивный мир, за окном. Большая часть жизни. — Мысль стоило закончить, жене помочь. — Да и не страшны любые болячки, когда мы
есть друг у друга? Что думаешь?
Сын смотрел на улицу, впитывая свет, солнце окончательно встало. Отражение совсем пропало, но он этого даже не заметил.
— Там сказка, ну зимняя такая. Чудеса там. Радость и счастье. — неожиданно веско «по-взрослому» ответил Миша. — Вот я только поправлюсь, и мы в нее войдем. Тоже будем там! Я, мама и ты.
Родители замерли на мгновенье. Переглянулись, повернув сонные головы.
Раздался звонок.
Ребенка уложили в кровать и родители принялись приводить себя в порядок.
Мама накинула халат, нежно улыбнулась сыну. Отец натянул треники и побрел открывать дверь врачу.
Елена Вадюхина
Сказка о любви и войне
Если вы не верите в сказки, что иногда случаются в нашей жизни, то эта история не для вас. Но главное в моей истории всё же не сказка, а любовь, благодаря которой я выжила. Бог мне подарил любовь. Вот сейчас и памяти уже нет − что вчера было, плохо помню, а вот любовь в сорок втором забыть не могу, и каждую весну я вспоминаю тот запах земли, леса, которым никак надышаться не могла. Чтобы мои дети и внуки и правнуки знали, как мы любили и ради чего стоит жить, я и пишу эту историю.
Я с детства считала себя самой счастливой не помню маму, хотя и сиротой росла с двух лет, но папа – мой дорогой папочка стал главным человеком в моей жизни: и наставником во всём, и учителем. Он служил офицером, мы жили в гарнизонных городках. Пока была маленькой, со мной нянчилась прабабушка, потом она вернулась к больному прадедушке в деревню, хотела взять меня с собой, но я наотрез отказалась. Отец так и не женился, он как-то спросил меня, согласна ли я на то, чтобы он привёл в дом новую жену, а я такую недовольную мину на лице изобразила, не нарочно, конечно, так получилось, что папа так и замолчал по полуслове и никогда не возвращался к этой теме. Теперь мне больно вспоминать этот разговор, стыдно за свой эгоизм. Но я так любила отца, что не представляла себе, как чужая женщина вторгнется в нашу семью.
Десятый класс по настоянию отца я должна была окончить в Москве, чтобы поступить в московский университет и учиться на астронома. Это была папина мечта, он увлекался астрономией, и считал её самой прекрасной наукой. «Когда-нибудь на всём земном шаре, – говорил папа, – победит коммунизм, люди не будут воевать, они полетят на другие планеты, и познакомятся с инопланетянами». По вечерам мы с ним садились на лавочке во дворе, смотрели на звёзды, и он мне рассказывал, где какая звезда, планета, созвездия, показывал галактику Андромеды, мы с ним сочиняли фантастические истории про другие миры.
У нас имелась мамина комната Москве, где оставалась моя прописка. Но папе в столицу перевестись не удалось. Так началась моя самостоятельная жизнь, к которой я была готова, так как давно занималась домашним хозяйством. Отец просил соседей приглядеть за мной. Папе я звонила и писала каждый день, и он − мне, и всё равно, мне его не хватало, особенно по вечерам. Не с кем было про звёзды поговорить и понаблюдать за ночным небом. Моей школьной подружке астрономия оказалась неинтересной. Отец подбадривал, вот поступишь в университет, появятся новые друзья, будет с кем на звёзды смотреть.
В июне сорок первого стоял ужасный холод. Мы с подружкой мечтали о тёплом лете, когда сможем купаться и ходить в новых летних платьях. Мы уже сшили себе по паре платьев и сарафанов. После выпускного бала я спала в мечтах о лете, когда соседи разбудили принять междугородный звонок. Отец коротко сообщил, что срочно уезжает на фронт, я даже не поняла спросонья, что началась война. Он просил меня беречь себя, и поступать в университет, чтобы ни случилось. С этого дня я не знала ни одного спокойного дня и ночи, мне всё время мерещилось страшное – смерть отца.
Я поступила в университет на физфак и тут же написала отцу на фронт. Ложась спать, я твердила: «Папочка, я стану астрономом, а ты живи, пожалуйста, только живи».
22 июля началась бомбардировка Москвы, продолжавшаяся с тех пор регулярно. Ночами я дежурила на чердаке, тушила зажигательные бомбы, не высыпалась, а на лекциях засыпала. Враг подступал к Москве, и в октябре университет эвакуировался. Я бы, наверное, тоже отправилась в Ашхабад, тем более что с однокурсниками подружилась, если бы не одноклассница. В результате прямого попадания в дом она осталась без крыши над головой, я приняла её с бабушкой в свою комнату, а мать её ушла работать в госпиталь круглосуточно. Подружка решила идти на завод Ильича, делать снаряды для «катюш», и я подумала, что сейчас главное помогать фронту и устроилась на работу вслед за ней, университет подождёт до следующего года.
В конце октября случилось самое страшное, чего я боялась и о чём запрещала себе думать: я получила треугольник с чужим почерком. Состояние отчаяния и безмерной пустоты охватило меня, и единственный выход из горя я могла найти в уходе на фронт. Ночью спать не могла, собирала документы, пыталась читать письма отца, но строчки расплывались в глазах, и в каждой строчке я видела только одно: папы больше нет, я одна. На следующий день примчалась по окончании трудового дня в военкомат. На комиссии пошутили, мол на ножку Золушки, а я маленького роста, и размер ноги у меня маленький, сапог в армии не найдётся. Но я ответила, что со своими приду: мне и, правда, отец сшил сапоги на заказ на мой размер. Учитывая успехи в соревнованиях по стрельбе, а в я все детство провела на стрельбище с отцом, призовые места на лыжных гонках (отец меня в два года на лыжи поставил), увлечение прыжками с парашютом, а также происхождение, мне помогли – направили на курсы снайперов, которые я закончила досрочно, так как уже почти все умела.
Уже зимой меня отправили в батальон связистов. Задача предстояла такая: я с напарницей, связисткой, должна была налаживать линию связи на участке её обрыва. Напарница восстанавливает связь, а я обеспечиваю её прикрытие. Туда мы добирались либо пешком, либо на лыжах, либо прыгали с самолёта с парашютом. И тут ветер иногда играл с нами злую шутку. Каждое задание было опасным и непредсказуемым, и дважды я возвращалась одна. Об этом надо писать отдельную большую книгу. О каждой из моих напарниц отдельно, но я пишу о другом – о любви, война была для нас не только трагедией смерти, но и временем первой любви. А началось всё с моего прибытия на фронт.
Меня везли на грузовике по снежной дороге в лесу. Наконец, доехали до поляны, показали: тебе мол туда, через поляну. Я уже оделась в белый камуфляж поверх формы. Но лыжи ещё не дали. Предполагалось, что на месте получу. Я направилась по глубоким следам вдоль края поляны, впереди видела бойцов, с интересом, наблюдавшим за мной. Снег выше колена, и в конце концов, пытаясь вытащить ногу с валенком из снега, я упала, а когда попыталась встать, провалилась в сугроб с головой. А я-то считала себя умелой… Что же я так опозорилась? Ко мне поспешил боец, вытащил из сугроба и поднял на руки.
– Ну что, подснежник, запушило тебя? – спросил он, улыбаясь. Лицо с ямочками на щеках и глаза с прищуром выглядели добродушными, но мне было неловко и стыдно, я пыталась вырваться. А он держал крепко.
– Не бойся. Я тебя донесу, а глаза у тебя синие-синие и впрямь как у подснежника.
В тот момент меня неприятно поразил запах его пота. Отправляясь на фронт, я думала только о героизме, а таких испытаний даже не представляла, но со временем привыкла и не обращала внимания. Все бойцы пропахли крепким мужским потом, да и мы девчонки со временем стали ненамного лучше, хотя старались соблюдать чистоту изо всех сил. Баня на фронте редкий праздник. С бойцом этим я подружилась. Звали его Коля. Он с первого дня так и звал меня – Подснежник, и все так меня стали называть. Коля меня опекал во всем, повторял, что меня беречь надо. «Вам женщинам надо род продолжить, – говорил он мне и девчонкам, – непременно вам выжить нужно и здоровье сберечь». Конечно, я влюбилась в него, да и как было не влюбиться, более чуткого человека и представить себе нельзя. И неправда говорят, что на войне всякий разврат, всё неправда, никто так никогда целомудренно к нам не относился, как наши однополчане. А если что-то и замечали, сразу отправляли одного из влюбленных в другое подразделение. Поначалу я скрывала от Коли свои чувства. Он мне что-нибудь скажет приятное, а я думаю, как бы не покраснеть. Как-то он три дня с задания не возвращался, что я тогда что только не испытала! А уж как он вернулся, я кинулась его обнимать, и плачу и смеюсь. Он не то, что поцеловал, а коснулся губами, а я как снова родилась после потери отца, опять прежней себя почувствовала. Когда Коля признался мне в любви, зарево разливалось в небе, до сих пор то небо помню, казалось, в нем возникали чудесные дворцы. Господи, какая же я была счастливая! Боль из-за потери отца стала уходить. И тут как раз весна пришла, воздух дурманящий, землёй пахнет, талой водой, и кругом ковёр из синих подснежников. Правильно называть их пролесками, но мы такого названия не знали. Для нас они подснежники. Война, я чуть ли не через день немцев убивала, целясь в висок, а тут старалась на цветы не наступить, жалко. Сидим мы с Колей, обнявшись, розовый свет заката разрумянил его лицо, и кажется он мне не бойцом в пропахшей дымом и потом шинели, а волшебным принцем, будто мы с ним в сказочной стране подснежников, и я не могу на него налюбоваться. Мой принц говорит:
– Сейчас и умереть не страшно.
− Тебе так хорошо?
− Просто так люблю весь мир, что так бы и обнял всех.
− И фрицев? – спросила я с обидой.
− И фрицев. Всех люблю, всех простить могу, люди как муравьишки суетятся, что-то тащут, делят, ненавидят, воюют, а только одно настоящее и есть – полюбить всех, как вот сейчас.
А я была молодой, глупой, и не могла в тот момент этого понять, ещё боль утраты не прошла после смерти отца, поэтому я воскликнула с комком в горле:
– Как же фрицев можно любить?! ведь они же гады, изверги, они моего отца убили! Они наших детей убивают!
А он отвечает:
− Я и сам не знаю, но жалко мне их, у них тоже матери есть, ждут их, по ночам не спят, не все же они фашисты. И звёзды над ними те же.
При словах о звёздах я заплакала, и Коля целовал мои щёки в слезах. А я всё плакала и плакала, исцеляясь от утраты и горя. И вдруг я вспомнила историю из моего раннего детства. Не знаю, почему я её забыла на все долгие годы, но сейчас вспомнила и образы, и слова, и, главное, свои чувства. Мне было два года, в ту пору с нами жила ещё прабабушка. Папочка привёз мне из командировки чудо-цветок синенький в банке с землёю и рассказал такую сказку.
Когда-то на земле была долгая-предолгая зима, горы и долины спали под снегом, но однажды упала на землю маленькая звёздочка, снег начал таять, и звёздочка превратилась в принцессу Подснежник, она была в лёгком синем платьице, но совсем не боялась холода. Ей захотелось, чтобы на земле было также красиво как на звёздном небе, и она покрыла землю маленькими синими цветами. Принцесса вновь улетела в небо, но каждый год весной она прилетает, чтобы вновь украсить леса, луга и горы. И самый первый расцветший цветок волшебный. И этот цветочек, подаренный папой тоже волшебный, он поможет найти на небе новую звёздочку, где живёт принцесса Подснежник. Мы потом посадили цветочек в лесу, но потом уехали из того военного городка на юг, не знаю, выжил ли он в суровом климате. Почему-то позже мне папа про эту сказку не напоминал, видимо считал, что для будущего астронома нужны более реальные истории. Я рассказывала Коле мою историю, а сама думала, неужели это на самом деле было, не привиделось ли мне эта история.
В ту ночь отряд расположился на ночёвку под открытым небом. Я спала на лапнике, лёжа спиной к подруге. Внезапно проснулась, и вижу: надо мной стоит волк, глаза светятся зелёным огнём в темноте. У меня внутри всё похолодело от страха. Я к винтовке онемевшей рукой потянулась, а волк смотрит на меня, и в глазах его слёзы и мольба. Окончательно проснувшись, села, а волк уходит и на меня оглядывается, будто зовёт. Я встала, взяла вещмешок и нерешительно последовала за ним, так мы шли метров сто, так что я даже испугалась, а не заблужусь ли ночью. Дошли мы до немецкого заграждения – вижу в колючей проволоке запутавшегося волчьего детёныша, поняла, значит, не волк меня ведёт, а мать-волчица. К дитю своему привела. Вот ведь, люди воют, а животные страдают. Я достала из вещмешка кусачки, перерезала проволоку. Вынула осторожно волчонка. Рану смазала и перевязала. Он хоть и скулил, но не вырывался, понимал, что я его лечу. А волчица нас повела дальше, и я за ней отправилась с волчонком. Подводит она меня к полянке и остановилась у подснежника, хоть и темно вокруг, а кажется, в цветочке свет звёзд отражается. Каким-то таинственным образом я понимаю, что она хочет сказать. Выкапываю этот подснежник и кладу в карман. Слышу слова, не знаю. откуда: «Цветок этот может спасти жизнь человеку. Притронься к убитому, и тот оживет, а цветок завянет». Волчица меня обратно отвела. Я легла на свое место, на звёзды посмотрела и погрузилась в сон. Наутро думаю, может быть, всё приснилось, проверила карман, а там – подснежник. Положила его на ладонь, а он будто бы не мялся в кармане – свежий, лепестки ровные, и вправду волшебный! Неужели подарок от принцессы Подснежник?
Утром предстояло переправиться через болото для соединения с батальоном. Успела только Коле сказать, что чудо произошло. Переходили через болото, начался обстрел, мы ползём по единственному сухому месту, справа трясина совсем непреодолимая, назад тоже нельзя – уже окружают. Коля ползет слева от меня – со стороны выстрелов, заслоняет. А позади меня наш Птенчик (фамилия у него Птенцов) – смешной паренёк по имени Адриан (в честь римского императора родители имя дали, но по-нашему Андрюшка), уши у него торчали, чудной был и всегда попадал в переплёты, но выбирался из них и на наши шутки никогда не обижался. Птенчик вскрикнул и умолк, а я развернулась и к нему подползла. Он уж мёртвый. Андрюшка, он как дитя, такие не должны погибать. Сердце от боли сжалось. И тут я вспомнила про подснежник. Прикоснулась лепестками к ране Адриана, рана затянулась, и он ожил, а подснежник сразу поник, видно жизнь свою отдал. У меня слёзы от счастья выступили. Птенчик говорит: «Заснул я что ли?» Коля подполз к нам задним ходом, загораживая от выстрелов, я ему про цветок поведала. «Что за чудо?» – шепчет он, улыбаясь. И тут пуля просвистела, и мой Коля лицом к земле приник, но еще улыбался подснежнику даже мёртвым.
Дали мне чудесный цветок для спасения, а я не смогла любимого спасти. Я понимаю, что и Коля так бы поступил, правильно я сделала, а всё же…
Он то меня сберёг, благодаря Коле я выполнила завещание отца: вернулась живой и учёбу продолжила. Астрономом стала, как папочка мечтал. И даже спутник далёкой планеты открыла и назвала его Подснежник в память о папином подарке и о нашей любви с Колей. Хочется верить, что и вправду живёт там душа принцессы Подснежник. На последнем курсе учёбы замуж вышла, муж, тоже бывший фронтовой офицер, на моего отца чем-то похож, выхаживала его от последствий ранений, и дружная у нас семья получилась. Но ту первую любовь, когда от края и до края земли чувство разливалось, и сердце непрерывно трепетало от слияния со всем миром, забыть не могу. Господи, благодарю тебя за посланную любовь! Дай мне Бог в свои последние дни не пасть в маразм и помнить о посланной тобой благодати!
Зоя Донгак
МОЙ ОТЕЦ
Жизнь – это непрерывный экзамен. Постоянная проверка на прочность, силу духа, ответственность, доброту, умение любить и делать правильный выбор. Много таких трудных испытаний было в моей судьбе. Выдержать эти бесконечные экзамены помогали окружавшие меня люди, у которых всегда чему-либо училась, с которых брала пример. В первую очередь, это мои родители.
Папа со своими светло-каштановыми волосами, с сине-голубыми глазами был больше похож на русского, чем на тувинца. У красивой нашей мамы: черные кудрявые волосы, румяные щеки, блестящие черные глаза под ровными дугами черных бровей, белые зубы. Мне от мамы достались только белые зубы, больше ничего. Я вся в папу. Земляки говорили: «Копия Шомбула!» В детстве часто с обидой говорила маме: «Ты и сестра Анай очень красивые, а я такая уродливая!» Мама меня успокаивала: «Ты свою красоту просто не замечаешь. Подрастешь – поймешь. А сейчас ты лучше братьев учишься, читаешь много. Ты ум отца взяла. Это – самое главное».
Среднего роста, сухощавый, жилистый, без единого грамма лишнего жира. Спортивная фигура у папы сохранилась до конца его жизни.
Его мягкая улыбка, прямой открытый взгляд, светившийся умом и добротой, тихий успокаивающий голос, неторопливые плавные движения, вся манера держать себя внушали уважение к нему.
Папа с первого взгляда влюбился в мою маму – кудрявую красавицу-ревсомолку на резвом скакуне. Ее родители хотели выдать дочь за более зажиточного человека, но мама тоже полюбила папу и в 1943 году вышла за него замуж. Свою свадьбу мои родители отметили, только прожив вместе полвека. Мы – дети – в 1993 году организовали им грандиозную золотую свадьбу. Узнав о наших планах, папа сначала растерялся: «Что вы затеяли? Неужели мы с мамой, как восемнадцатилетние, будем отмечать свадьбу, которой у нас никогда не было? Идея очень интересная. Но для свадьбы надо так много…» Тогда мы показали продукты, и папа с мамой с радостью согласились: «На свадьбу предостаточно. Вернем свою молодость!»
Их брачный союз был удивительно гармоничен. Папа и мама дополняли, понимали и не подавляли друг друга, взаимно поддерживали, уважали один другого. И постоянно были в труде. Родители мои прожили вместе долгую жизнь: трудную, но счастливую. От их брака родились двенадцать детей.
Папа мог не только всех нас поддержать, он умел действовать, брать на себя инициативу и ответственность.
Папа каждый день читал книги и газеты, особенно любил «Шын» – «Правду». Знал наизусть стихи Александра Пушкина, Степана Сарыг-оола, Сергея Пюрбю, развивал и мою память, постоянно спрашивал о прочитанной книге.
Он, многократный чемпион по шахматам Монгун-Тайгинского района, научил меня играть в шахматы, и эта игра мудрецов и сегодня – моя любимая.
Папа увлекался многими видами спорта: легкая атлетика, туризм, альпинизм. Первые нормативы по альпинизму он выполнил в 1934 году, покорив самую высокую гору Алтая – Белуху: 4506 метров над уровнем моря. Об этом восхождении папа всегда рассказывал с огромным удовольствием и гордостью: «В нем участвовала интернациональная бригада из тридцати пяти студентов нашего сельскохозяйственного техникума: русские, алтайцы, тувинцы, казахи». Папа участвовал и в первом восхождении на самую высокую гору Тувы – Монгун-Тайгу – 14 августа 1946 года (в 2026 году юбилей – 80-летие). И тоже в составе интернациональной бригады: восемь русских альпинистов, четыре – тувинских. Участник покорения вершины – Юрий Промптов – написал об этом восхождении книгу «В центре азиатского материка» (я перевела её с русского на тувинский язык), один из главных героев которой – Кыргыс Сундуевич Шомбул. Папе эта книга была очень дорога.
Папа был увлеченным спортсменом: хорошо играл в волейбол, футбол, участвовал в соревнованиях по стрельбе, в молодые годы неоднократно был призером на скачках, в тувинской борьбе хуреш. Он научил меня кататься на коньках, спортивной ходьбе. В нашем маленьком селе он прославился своей быстрой ходьбой, его прозвали за это Челер-Шомбул – Рысак-Шомбул.
В детстве я часто с интересом слушала беседы папы с мамиными братьями. Они говорили о прочитанных книгах, о культуре, литературе. Папа часто анализировал, по-дружески критиковал творчество молодого поэта – дяди Молдурга Салчак, в моей памяти его иногда резкие, иногда с юмором высказывания по поводу его новорожденных стихов.
Герои бесед взрослых очень увлекали меня: первый летчик-земляк Хунан-оол, знаменитый народный сказитель Чанчы-Хоо, композитор Саая Бюрбе, борец Дагба Саая, мастер горлового пения Хурен-оол Кара-Сал, которые ныне стали героями 2-й книги моего романа «Душа шамана».
Папа любил говорить и о политике, он был членом КПСС, с его слов мы знали назубок имена руководителей многих государств и коммунистических партий.
Папа сначала учился в школе-интернате в селе Тарлаг, а с 1934 года – в сельскохозяйственном техникуме в городе Ойрот-Тура, ныне это Горно-Алтайск. Окончил техникум в 1939 году, получил специальность зоотехника и работал зоотехником, председателем колхоза «Малчын», затем – председателем Монгун-Тайгинского райисполкома.
В последние годы, до выхода на пенсию, отец работал в должности завскладом райтопсбыта, отвечал за обеспечение населения района углем. В Монгун-Тайге из-за отсутствия леса уголь – это проблема № 1.
Сельчанам постоянно не хватало угля. Папа, вставая в пять утра, проверял наличие угля на жизненно важных объектах – в школе, детских садах, больнице, затем – в сараях жителей. Он очень верно на глаз отмечал количество угля. Русские водители, прибывавшие в село на нагруженных углем «КамАЗах», прежде чем разгрузиться, проверяли точность заведующего складом и удивлялись его глазомеру. Жадничающим запастись углем впрок, проверив запасы каждого, говорил: «У вас угля пока достаточно, а вот у Халба-Успуна всего-то граммов двести».
Из всех своих наград папа очень гордился медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне», как знаком того, что правительство Советского Союза оценило его труд в Туве в очень тяжкие военные годы.
Самое главное: папа был очень добрым. Мама могла нас поругать, шлепнуть провинившегося. Но мы, зная свою вину, не обижались на нее. А папа, ее полная противоположность, никогда нас не ругал, не бил, а спокойно убеждал.
Мы, дети, часто стояли в очередях за хлебом в магазинах. Шустрые мальчишки пытались хитрить и пробраться вперед, взрослые их ругали и заставляли встать в конец очереди. Иногда хлеба всем в длинной очереди не хватало. Помню, мама частенько ворчала на папу за то, что он, хотя мы жили небогато, и в доме на счету был каждый рубль, и даже копейка, бесплатно отдавал наш хлеб для соседских детей из таких же многодетных семей, как наша: «Своим детям есть нечего, а ты другим отдаешь». Но на самом деле она не очень сердилась, а только делала вид.
В нашем селе жили люди не от мира сего, которых некоторые не упускали случая подразнить. Пожилой Какан, у которого не было жены и детей, не выговаривал букву «р», ходил по домам родственников, помогал по хозяйству, за это его кормили. Еще была шаманка Борбак-Кара с сыном Сээден-оолом, больным мальчиком, которого называли неполноценным. Мы, маленькие, очень боялись ее сына. А папа их очень жалел и говорил нам: «Бедная у них судьба! Никогда нельзя ни высмеять, ни дразнить таких людей».
Мой отец потрясающей доброты с искренним восхищением слушал о моих успехах сначала в школе, затем в институте. Если бы не уверенность, которую он вселил в меня, мне было бы гораздо сложнее менять профессию врача на писателя. Я написала об отце книгу «Восхождение духа» (2013 г.) на тувинском языке. Он искренне верил, что я должна быть сообразительной и талантливой, как он, просто потому что я – его дочь.
Верная дочь Зоя Шомбуловна ДОНГАК (отцовская фамилия Кыргыс).
Юрий Егоров Художник Татьяна Никольская
После очередного визита Ганса хозяйка кондитерской фрау Марта задумалась. Вместо того, чтобы поставить пирожные в печь, она, опершись на стойку, смотрела в окно и провожала взглядом уходящего в сторону Часовенного моста Ганса, который был самым странным покупателем в её лавке. Этот молодой человек всегда заходил к ней ближе к вечеру и чаще всего по субботам. Сядет в уголочке кондитерской, закажет компот и слушает, как фрау Марта переговаривается с покупателями. А потом, когда все разойдутся и сам заводил с ней разговор. Нельзя сказать, что он много знал и мог рассказать что-то интересное. Просто фрау Марта заметила, что ему нравится проводить время в её кампании.
Кондитерша была еще не старой женщиной. Подумаешь, немного за сорок. Внешне очень даже привлекательная. Светловолосая, розовощекая, с пышными женскими формами – фрау Марта сама напоминала свежевыпеченный пирожок, как те, что готовила в кондитерской. Она была уроженкой Кура. Когда-то совсем юной, там, на альпийских берегах Рейна, Марта повстречала своего будущего мужа – Фрица, люцернского шорника, который приехал в Кур покупать кожу. Стройный высокий и черноволосый он нравился многим девушкам. Случайно повстречавшись на местной ярмарке, Марта и Фриц, при всей своей внешней непохожести, понравились друг другу и как-то очень быстро поладили. Казалось, что всё у них будет хорошо. После веселой свадьбы муж увез молодую жену в Люцерн в свой дом на Кожевенной улице. Здесь фрау Марта родила ему двоих детишек, но Бог как-то быстро прибрал их к себе. Из-за этого больше всего в Люцерне она не любила старый мост, расписанный гравюрами «Пляски смерти», через который ей иногда приходилось ходить. Нарисованные мертвецы напоминали о её горе.
Первенец- сынишка родился у неё, женщины большой и здоровой, какой-то совсем хиленький. Ему и имя не успели дать, как он умер. А дочку утащил мор, когда той было три годика от роду. Такая славная девочка была. Ласковая. Очень похожая на мать… А, потом уже, с детьми вот как-то не получалось. И с мужем после этого отношения как-то оскудели. Они никогда не ссорились, но уже не было прежнего единения. Их объединяла не общая любовь, а боль от несправедливости случившегося с их детьми. Может поэтому всё меньше времени супруги проводили вместе, и каждый из них больше отдавался своим собственным занятиям. Шорник много времени проводил с лошадьми, прилаживая им свои сбруи, и других интересов не знал. Фрау Марта тоже нашла себе занятие – открыла кондитерскую лавку на левом берегу Ройса на Яичной улице и все дни, с раннего утра до позднего вечера занималась там своими тортами, и пирожными, которые считались едва ли не самыми вкусными в Люцерне. Также пекла она пирожки и штрудели. А особым изыском кондитерской были фирменные конфеты, которые фрау Марта укладывала в красивые коробочки, украшенные её собственным вензелем.
Лет десять назад кондитерша неожиданно овдовела. Муж вроде бы и не болел никогда, а тут вдруг занемог и в течении недели угас. Ей было жаль Фрица, доброго супруга, но большого горя она не испытывала – слишком малое их связывало в последние годы. Так фрау Марта осталась одна. С годами она свыклась с одиночеством и уже не думала заводить новую семью. И тут появляется этот молодой человек. И при том, что она – хорошая хозяйка, добротная и аккуратная, да еще и денежная – фрау Марта никак не подходила в невесты Гансу. Тогда зачем он сюда ходит? Тем более, что сам с правобережья, где есть свои хорошие кондитерские лавки.
Но Ганс приходил именно сюда, на Яичную улицу, и подолгу рассиживался в кондитерской лавке фрау Марты. Иногда он отвлекал хозяйку от работы. На него косились покупатели, а соседки фрау Марты стали тихонько посмеиваться над ней. Другая прогнала бы Ганса или объяснилась бы с ним, но фрау Марта не делала ничего. Может потому, что он ей нравился. Ладный молодой человек, сразу видно, что не злой и работящий. Вежливый, всегда аккуратно одетый. Хозяйка лавки понимала, что иногда её посетителю просто некуда пойти и не с кем поговорить. Да и сама фрау Марта, прожив большую часть в Люцерне, как-то не обзавелась близкими друзьями. И от своей родни, оставшейся на рейнских берегах, она как-то оторвалась. В самом деле, что плохого, что этот молодой человек к ней ходит?
Посещая лавку на Яичной улице, Ганс всегда делал скромные заказы. Это было не от жадности и не от того, что он не любил сладкого. Просто Ганс сам по себе был скромным человеком, поэтому чаще всего заказывал компот с обычным яблочным штруделем. Но вот по субботам, молодой гость не жалел денег, и уносил из кондитерской одно, пусть и небольшое, но самое дорогое угощение, чаще всего конфеты, которые фрау Марта укладывала в специальную изящную коробочку.
– Значит, у него все-таки кто-то есть, – успокаивала себя хозяйка лавки..
Ганс был башмачником. С репутацией хорошего работника к своим двадцати четырем годам он уже имел собственных постоянных заказчиков из числа обеспеченных жителей Люцерна. Благодаря своему трудолюбию и таланту в ремесле, Ганс завоевал уважение в гильдии башмачников так, что господин Генрих, цеховой мастер, выделил ему отдельное помещение в хорошем районе, на правом берегу Ройса. Мастерская располагалась совсем рядышком от Часовенного моста на улице, которую жители города называют «Цветочной тропой». Место людное и Ганс не испытывал недостатка в клиентах. Так что с деньгами у башмачника проблем не наблюдалось. Впрочем, Ганс не был меркантильным человеком, а просто любил свою работу.
Мастер Генрих слыл недобрым человеком в Люцерне и не будь Ганс усердным и честным, то никогда бы не доверил молодому башмачнику самостоятельного дела, да еще в таком выгодном месте. Открыть мастерскую на Цветочной тропе мечтали многие мастеровые Люцерна. В гильдии мастер Генрих имел репутацию чрезмерно строгого и надменного хозяина. По всей видимости, к Гансу мастер Генрих благоволил из-за двух своих дочерей-погодков, которые ходили в невестах. Только вот, девушки не отличались красотой и обладали излишне острыми язычками. Вы понимаете. Предметом злых шуточек этих юных особ оказывались многие достойные юноши Люцерна, что отпугивало от девиц потенциальных женихов. Мастер Генрих, конечно же, рассчитывал на более выгодную партию, чем Ганс, который не мог похвастать ни состоянием, ни влиятельной роднёй, но все же был бы не против, если бы тот вошел к нему в дом в качестве зятя. А молодой мастер не проявлял никакого интереса к дочерям господина Генриха.
Маленькая мастерская Ганса, хотя и находилась в выгодном месте, но во дворе дома, так что с самой улицы её не увидешь. Для того чтобы привлечь клиентуру требовался немалый труд мастера. Молодой сапожник хорошо наладил работу в мастерской и даже поменял входную дверь на новую, с красивой медной ручкой, что очень понравилось господину Генриху. Делал мастер Ганс обувь на заказ. Трудился он с большим усердием и был очень внимателен к требованиям своих клиентов, так что те всегда оставались довольными его работой. Отличал Ганса и художественный вкус. Он умел украсить обувку, особенно женский башмачок или туфельку, какой-нибудь небольшой, но весьма элегантной деталькой – красивой пуговицей или необычным камушком, так что даже самая простая обувь преображалась и становилась похожей на дорогую и изысканную. Ко всему прочему работа Ганса отличалась благородством: он знал себе цену, но и лишнего никогда не брал.
Все это было удивительно, поскольку Ганс был безродным сиротой-подкидышем и с рождения воспитывался в приюте бенедектинского монастыря. Когда его, новорожденного, нашли на пороге римской базилики, в Люцерне свирепствовал мор. Каждый день люди умирали сотнями и мертвецов едва успевали хоронить. По всей видимости, несчастная участь постигла и родителей Ганса. Наверное, младенцу судьбой была уготована не лучшая доля, но, как поговаривали в Люцерне, какой-то неизвестный благодетель справлялся о Гансе. Время от времени он давал настоятелю приюта – отцу Мартину, деньги на содержание и обучение мальчика. С помощью настоятеля неизвестный благодетель как бы вёл незримой рукой Ганса по жизни.
Впрочем, сам отец Мартин все эти домыслы отрицал. Он проявлял доброту по отношению ко всем сиротам бенедектинского монастыря. Да и правда, кто из людей не становился предметом россказней и сплетен. В действительности, если отец Мартин и выделял мальчика, то только за его прилежание и честность. Как с этим не согласиться? Такой ребенок как Ганс был на зависть всем родителям. Будь они живы, неужели отказались бы от такого сына! Поскольку Ганс был еще и «с руками», то отец Мартин определил его к лучшим люцернским мастеровым. Те оценили талант и старание мальчишки. Так Ганс, безродный сирота, не только не умер с голоду, но и обучился ремеслу и со временем стал хорошим башмачником.
Усердие Ганса было вознаграждено. К молодому мастеру стали приходить заказчики со всего Люцерна. И вот однажды, с полгода назад, чтобы сделать заказ, в башмачную мастерскую на Цветочной тропе вместе со своей матерью пришла Ева, тоненькая светловолосая девушка с левобережья Ройса. Улыбчивая, с ямочками на щеках. Бедный, бедный Ганс! Молодой башмачник сразу положил глаз на миленькую Еву и, кажется, девушка это поняла. От смущения Ева не могла вымолвить и слова, и все время отводила свой нежный взгляд от Ганса, хотя девушке очень хотелось рассмотреть молодого человека. Просто Ева боялась, что краска на лице выдаст её симпатию, ведь башмачник Ганс ей также сразу понравился.
Молодой мастер очень засмущался, увидев нежную ножку девушки, что чуть не выронил линейку, которой всегда снимал мерки… Он, конечно же, изо всех сил расстарался, чтобы хорошо выполнить заказ прелестной девушки и её родительши. Обувка получилась под стать королевским особам, только что вместо драгоценностей, была украшена перламутровыми пуговками. И что за чудо сотворил Ганс?! Разве это уличные башмаки? Да в них только что на бал идти! Не случайно, за покупкой чудных перламутровых пуговичек Ганс специально ездил в Цюрих и потратил на них весь свой месячный заработок. А ведь молодой мастер ещё украсил свою работу элегантной кожаной инкрустацией! Всё для того, чтобы услышать от Евы нежненькое «спасибо».
Так тоненькая беленькая шестнадцатилетняя Ева пленила Ганса. Девушка аккуратно сложила туфельки в свою корзиночку и туда же, рядом с ними осторожно положила отчаянно бьющееся сердечко Ганса. И всё унесла с собой!
Ева была единственной дочерью известного в Люцерне черепичного мастера Хенрика. Самые ровные, яркие и крепкие крыши в городе – были сделаны руками её отца. Хенрик пользовался в городе уважением и имел хороший для мастерового капитал, так что будь его дочь побойчее, то у девушки не было бы недостатка в женихах. Семья Хенрика жила в уютном домике рядышком с площадью Львов, в районе, который облюбовали знатные торговцы и старосты ремесленных гильдий. А сама Ева отличалась приятной внешностью, хорошим воспитанием и во всем слушалась родителей. Какая это редкая сегодня благодетель! К тому же – робкая, очень домашняя девочка и, как говорили знающие люди, весьма набожная. На ярмарочных гуляньях Ева едва заметная среди других девиц редко задерживалась надолго, так что сверстники считали её нелюдимой и чудаковатой. И пусть!
А вот Ганса это не могло смутить. Башмачник не любил шумных веселий и отличался скромностью в поведении поскольку воспитывался в монастырском приюте. В отличие от большинства других мастеровых, Ганс не посещал в пивные и никогда специально не искал дружбы со знатными и влиятельными горожанами. Не зря все-таки отец Мартин считал Ганса гордостью своего заведения. И в Еве молодой башмачник рассмотрел не только милое личико и стройненькую фигурку, но и благородный добродетельный характер. Со всеми окружающими девушка была учтива, разговаривала негромко и была прилежной в отношении со старшими. Ева никогда не выставляла напоказ свои достоинства. И в её одежде вкуса было больше чем золота. И, вообще, вся точь-в-точь как прелестная перламутровая пуговка!
По воскресеньям вместе с родителями Ева ходила на службу в собор Святого Петра. Зная об этом, Ганс не пропускал ни одной службы и старался занять в соборе такое место, чтобы было удобно украдкой наблюдать за возлюбленной. Когда Ева начинала петь псалмы, душа молодого башмачника на ангельских крылышках устремлялась к куполу собора и летала там вместе со всеми святыми. Пребывая под небесными сводами Ганс воображал сесть поближе к Еве, взять за руку и поговорить с ней. Или пусть хотя бы просто перекинуться парой фраз, чтобы ещё раз услышать этот чудесный нежный голосок.
Ганс хотел сделать что-то приятное для девушки, что-то подарить или чем-то угостить. Каждый раз он приносил с собой красивую коробочку с конфетками или пирожными. Ведь она такая худенькая и, конечно, как и все девушки, наверняка, сладкоежка. Но каждый он стеснялся подойти к ней, а ведь ещё надо было что-то говорить, как-то объясниться Молодой мастер немел и глупел, поскольку очень боялся её родителей. Мать Евы, может быть, и не отличалась внешней строгостью, а вот отец! Такой серъёзный и огромного роста, как скала Пилатус, возвышавшаяся над Люцерном. Только у Пилатуса нет огромных ручищ, как у господина Хенрика! В добавок ко всему, лицо черепичного мастера пряталось за большущими бакенбардами и густыми, как ветки у елки, бровями. Стоило ему нахмурить свои ёлочные ветки, как это приводило всех его недругов в трепет! А если ты – нежелательный жених для его единственной и обожаемой дочери, то берегись! Вот невольно и задумаешься: с какой стороны к нему подойти?
Поэтому Ганс усаживался чуть в сторонке от семьи мастера Хенрика. Он совсем не слышал пасторской проповеди. Затаив дыхание, молодой мастер не отрывал глаз от милой Евы. Ведь она такая хорошенькая! И от волнения Ганс не знал, куда ему пристроить свой подарочек. Он вертел коробочку в руках и еще больше волновался.
По окончанию службы башмачник каждый раз делал шаг в сторону своей возлюбленной, намереваясь вручить угощение и объясниться с ней, но каждый раз тушевался и отступал назад. Бедный, бедный неопытный Ганс! Ноги его каменели, а язык забывал, что говорить. Потом Ганс ругал себя за нерешительность, но ничего поделать не мог. И рядом не оказывалось никого, кто бы мог поддержать влюбленного.
Семья Хенрика, конечно же, не могла не заметить странные телодвижения чудаковатого молодого человека, который приходил на службу с красивой коробочкой и вертелся перед глазами. Ганс постепенно стал объектом шуток в семье черепичного мастера. А Ева опускала глаза и еле живая, боясь посмотреть в сторону молодого человека, прижавшись к матери, выходила из собора..
Господина Йоханна знал весь Люцерн, поскольку работал он уличным музыкантом. Только никто в точности не было известно, когда и откуда Йоханн появился в Люцерне. Жил музыкант в крошечном домике на окраине правобережья Ройса вместе со своей юной и премилой дочерью Анели, которая была во всех делах верной ему помощницей. Каждый день ближе к вечеру, отец с дочерью приходили на Ратушную площадь и устраивали концерты для горожан. Йоханн играл на скрипке, а Анели - на флейте. После концерта девочка собирала со слушателей деньги в небольшую нарядную матерчатую сумочку.
Йоханн, стройный и красивый, в красном элегантном камзоле и черном парике исполнял чудесные мелодии, а озорница Анели устраивала при этом маленькие представления. Иногда она начинала пританцовывать, нарушая строгость концерта, но именно это больше всего нравилось публике. Смешные косички и весёлые глазки девочки также пускались в пляс в такт музыке. К тому же, Анели обладала очень приятным голоском, который то следовал за скрипкой, а то обгонял инструмент, задавая новую мелодию, так что было не ясно кто дирижирует этим концертом – отец или дочь? Одним словом, девочка любила пошалить. Отцу это не нравилось, и он начинал строго смотреть на помощницу, только Анели изображала, будто ничего не видит. Публику это веселило. Может за это Йоханн и прощал шутки дочери.
Не смотря на скромность жизни, Йоханна и Анели никто не считал бедняками. Их признавали достойными людьми в городе, а то, что за деньги пели на улице – такое их ремесло. И за то, что музыканты хорошо делали свою работу, жители Люцерна их уважали. И еще бы! Какой швейцарский город без уличных музыкантов?! Зная, когда обычно Йохан с Анели начинали свои концерты, горожане специально приходили на Ратушную площадь, чтобы послушать их музыку.
Платили музыкантам по-разному. Важные вельможи, бывало, постоят немного, послушают и пройдут мимо музыкантов с лёгкой ухмылкой. Иные хитрецы прослушают выступление от начала до конца, да и убегут ничего не заплатив. Но что с ними сделаешь? Надменный горожанин положит в сумочку Анели самую мелкую монетку, а щедрый горожанин иногда может пожаловать и целый серебряный талер. Но такое случалось редко. А известный в Люцерне хулиган Мартин однажды умудрился даже украсть заработанные музыкантами деньги. Юноша притворился, что хочет положить монетку, а сам схватил большую часть из того, что было в сумочке. Хулиган даже не убежал, а спокойно ушёл с площади, и никто его не остановил. Анели тогда заплакала от обиды. Собравшиеся на площади не захотели связываться с хулиганом Мартином. Все отвернулись, сделав вид, что ничего не заметили. Трактирщик Клос усмехнулся, как будто этого только и ждал. Но вот Катрин, прачка с набережной Ройса, подошла и погладила расстроенную Анели по пшеничным волосам и положила в сумочку музыкантам серебренную монету.
Тяжелый труд уличных музыкантов. Работать зимой холодно, а осенью мешают дожди. Случается, при плохой погоде, что за целый месяц не заработаешь и талера. Но вот с некоторых пор с музыкантами стали происходить непонятные вещи. По воскресеньям какой-то незнакомец стал делать им подарки. Происходило это довольно странным образом. Всё шло обычным порядком: музыканты играли, люди слушали их музыку, а потом клали в нарядную сумочку, которую держала Анели, мелкие монетки. Но когда все расходились, то на площадке, где выступали музыканты, обнаруживался какой-нибудь подарок, обычно это была красивая коробочка с вкусными пирожными или конфетами. Такие коробочки дарят девушкам. Неизвестный оставлял свои подарочки поближе к музыкантам, так что ошибиться было невозможно – подарок предназначался для Анели. Сомнения развеялись окончательно, когда однажды, рядом со своими вещами музыканты обнаружили новые красивые башмачки, которые точно подошли Анели. Башмачки украшали красивые блестящие камушки.
Музыкантам захотелось узнать, кто же делает им такие подарки. Они, конечно, подозревали одного странноватого молодого человека, но ведь можно было и ошибиться. На коробочках с угощениями стоял фирменный знак кондитерской фрау Марты. Туда и направились Йоханн и Анели после своего очередного воскресного выступления. Фрау Марта обрадовалась новым посетителям, тем более что музыканты ей сразу понравились, но была удивлена их расспросам. Конечно, кондитерша быстро догадалась, о ком они спрашивают. Кто еще брал в её кондитерской по воскресеньям маленькие дорогие пирожные и конфеты в коробочках?! А потом она сразу заметила работу молодого мастера на ножках Анели. Но просто так, не зная намерений гостей, выдавать Ганса ей тоже не хотелось. Ей самой было интересно, как неожиданные гости могут не знать Ганса, если на Анели его башмачки? Что все это может значить? Фрау Марта ответила уклончиво, что подумает и если вспомнит что-то, то обязательно расскажет.
Йоханн, конечно же, понял лукавство фрау Марты, но и этого было довольно. Музыканты уже собирались уходить, но фрау Марта запротестовала.
– Никто просто так не уходит из моей кондитерской. Вы обязательно должны попробовать угощения.
– У нас уже есть ваше пирожное, - Йоханн показал глазами на красивую коробочку в руках дочери.
– Нет, это не считается. Я должна вас угостить сливовым компотом. Это мой подарок и пока вы не попробуете компот я вас не отпущу!
– Фрау Марта! Мы обязательно отведаем Ваш компот, но мы и сами в состоянии за него заплатить, - вмешалась Анели.
– И даже не думай малышка, иначе вы меня сильно обидите! Таково правило моего заведения!
Фрау Марта усадила гостей на самое видное место и принесла им большие кружки своего сливового компота. Она была искренне рада новому знакомству.
– Про тебя спрашивали, – начала фрау Марта, внимательно посмотрев на Ганса.
– Разве я кого-то могу интересовать? – Ганс не придал значения словам женщины.
– Но тем не менее это так, – фрау Марта не знала, как продолжить разговор, не спугнув Ганса. Ей очень хотелось самой решить эту загадку.
– Вероятно, клиенты? – предположил Ганс.
– Не думаю. Но возможно, это твои друзья или родные?
– У меня нет родных и никогда не было. Я же сирота. Да и с друзьями как-то не очень получается, – пожал плечами Ганс.
– Но как же так? Разве можно жить совсем без родных и без друзей? – удивилась фрау Марта.
– Вообще-то не совсем так. Я считаю вас своим близким другом, – ответил Ганс и посмотрел в глаза фрау Марты.
Это удивило кондитершу ещё больше. Ей не хотелось его разочаровывать. Но, с другой стороны, что в этом странного? У неё самой не так много друзей. И с родными она уже сто лет не виделась? И кто ей Ганс, если не друг?
– Да, конечно, – согласилась фрау Марта, – мы с тобой друзья. Да-да, друзья. Ну а ещё? Кто-то же должен быть?
– Ещё? Пожалуй, никого больше нет.
– Я в это не верю. Ганс, ты говоришь неправду!
– Уверяю вас, я вырос в приюте для сирот при монастыре бенедектинцев и никогда не знал родных. Совершенно одинокий.
– Но так не может быть, – настаивала фрау Марта.
Ганс задумался. Фрау Марта с надеждой смотрела на него и больше всего ей не хотелось, чтобы сейчас кто-то вошёл в лавку и перебил их разговор. Но никто не входил.
– Говорили, что мне якобы помогал один человек, но я его не знаю. Скорее всего, это неправда.
– Как же так? – все больше удивлялась фрау Марта.
– Вроде бы он передавал деньги на моё содержание. Делал это по-разному. Никто в приюте его не видел, и я в том числе. Может, я незаконнорожденный? Такое ведь бывает, что от детей отказываются?
– Знаешь, каждый человек может допускать ошибки и все же, наверное, это хороший человек, раз он заботился о тебе, – предположила фрау Марта.
– Я тоже так думаю. Надеюсь, что со временем я узнаю правду. Знаете, когда у тебя совсем нет родных, ты выдумываешь разные истории и хочется верить во все невероятное. Нас в монастыре было много брошенных. Когда я родился в Люцерне так много умирало людей.
– Согласна, не надо отчаиваться. Рано или поздно может кто-то и отыщется.
– Я даже фамилии своих родителей не знаю. Сам я – Бенедектин! В приюте всем подкидышам такие фамилии давали. Но кто эти люди, что спрашивали обо мне?
– Не думаю, что к твоей истории они имеют отношение. Это музыканты – Йоханн и Анели.
– Теперь понятно. Я люблю слушать их музыку. Просто по воскресеньям я бываю на Ратушной площади.
– Но почему каждый раз пирожные или конфеты? И почему ты не подаришь их открыто?
– Просто так получается. Вообще-то я покупаю угощения для другой...
– Вот как?
На минуту Ганс замолчал.
– Но Анели маленькая и хорошая девочка, – продолжил он, – Я бы всё равно ей покупал сладости, но тут так получается.
– Нет-нет, Ганс. Мы же друзья. Ты сам так сказал. Давай признавайся до конца! Ты же знаешь, я на твоей стороне и никому не выдам твоих секретов.
– Её имя – Ева, – смущенно признался Ганс.
– Я не знаю такой девушки. Кто она?
– Дочь мастера Хенрика, черепичного мастера.
– Мне это ни о чём не говорит. И что же, Ева тебе нравится?
– Да, – подтвердил смутившийся Ганс, – она мне нравится.
– Это очень хорошо! А ты говорил про одиночество. Ты хороший человек, Ганс, и, если тебе будет нужна помощь, всегда можешь на меня рассчитывать. У меня ведь тоже здесь никого родных. И не так уж много друзей. Но мы ведь с тобой друзья, – и она ласково, по-матерински, а, может, как старшая сестра, обняла Ганса.
Сначала Фрау Марта решила разузнать о музыкантах. Это не составляло большого труда. Фрау Марта пораньше закрыла свою лавку и подоспела на Ратушную площадь к самому концу представления Йоханна и Анели. Она сделала так, что, как бы случайно столкнулась с ними в городе.
Йоханн ничуть не удивился, увидев кондитершу. Они поздоровались как хорошие знакомые.
– Я знаю, о ком вы спрашивали, – фрау Марта подмигнула Анели, – Это мой близкий друг – молодой мастер Ганс. Он хороший человек. Гансу нравится ваша музыка, и он очень скромный. Может, он просто стесняется с вами познакомиться.
– Тогда передайте мастеру Гансу нашу благодарность и что мы тоже считаем его своим другом, – ответил Йоханн.
– А еще я хочу сказать «спасибо» мастеру Гансу за башмачки. Они такие красивые! И пусть он приходит к нам и больше не стесняется.
– Будьте уверены, я обязательно передам ваши слова нашему общему другу! – пообещала фрау Марта.
Она ещё больше удивила музыкантов, когда протянула Анели большую красивую коробку.
– Это тебе от меня. Ведь мы теперь тоже друзья. И вы всегда можете заходить ко мне в гости! – добродушно сказала кондитерша.
– Вот, видишь, Анели, ты все горевала, что мы живём в городе, в котором у нас нет родных и друзей! – сказал девочке отец.
– А вы, фрау Марта, любите музыку? – поинтересовалась Анели.
– Я очень люблю музыку.
– Только вы никогда не приходите нас послушать. Почему?
– Понимаешь, милая Анели, в то время, как вы выступаете, у меня всегда много работы, но как-нибудь я обязательно приду.
– А какая музыка вам нравится, фрау Марта? – поинтересовался Йоханн.
– Мне стыдно признаться. Вы, наверное, такую не играете, и будете надо мной смеяться. На моей родине в Куре все очень любят «Кукушечку».
– Беспечная кукушечка живет в лесном краю и слышно одинокое ее ку-ку, ку-ку! – тихонечко пропела Анели и они все засмеялись.
– Ну вот, видите, вы смеетесь!
– Что вы, фрау Марта, нам самим эта песенка очень нравится! – успокоили женщину музыканты.
– Ладно, дорогие мои, я вам всё объяснила, а теперь мне надо возвращаться в лавку.
После этих слов Йоханн галантно снял шляпу и поцеловал кондитерше руку, а Анели сделала красивый реверанс. Довольная собой фрау Марта возвратилась в лавку.
Анели очень понравилась кондитерше. Девочка напомнила фрау Марте её дочку. Такая же ладненькая и веселая девочка, только постарше. И господин Йоханн такой элегантный и вежливый человек. Фрау Марта и не помнила, чтобы прежде кто-то целовал ей руки.
На следующий день кондитерша приятно удивилась, когда у её лавки неожиданно появились Йоханн и Анели. Они расположились у входа в заведение и своей музыкой стали зазывать покупателей. Анели очень старалась:
Беспечная кукушечка живет в лесном краю
и слышно одинокое ее ку-ку, ку-ку!
У кондитерской фрау Марты собрался чуть ли не весь квартал. За какой-то час были распроданы все угощения…
Вечером друзья вместе пили чай и говорили об общем друге…
Но вот с Хенриком всё оказалось сложнее. Хотя в городе черепичный мастер был известным человеком, жил он не столь открыто для окружающих. Фрау Марте пришлось поискать среди своих клиентов его близких знакомых. Когда она нашла таковых, то все ей подтвердили, что семья мастера Хенрика весьма достойная и сам он, может быть внешне суров, но человек исключительно добропорядочный. И что важно: любит дочь и готов отдать ее замуж только за хорошего человека.
Зато другие новости, которые фрау Марта услышала о дочери Хенрика, её огорчили...
Фрау Марта не знала, как Гансу рассказать об этом. И очень волновалась, что молодой мастер может по каким-то причинам пропустить воскресенье. Но, как и прежде, он пришел к ней в лавку. Фрау Марта быстро обслужила своих покупателей и подсела к Гансу.
– Ты пойми меня, Ганс. Как твой друг я за тебя волнуюсь. И пока тебя не было, я кое-что узнала о семье мастера Хенрика и его дочери.
Ганс отставил компот и уставился на фрау Марту.
– Пока ты ходишь вокруг да около, девушку собираются отдать замуж. За сына мясника Рудольфа Вилли, которому Ева очень нравится.
– За недотёпу Руди?
– Да! За этого грубого недотепу! Мясник с семьей давно обхаживает мастера Хенрика и собирается идти к нему сегодня после соборной службы. Мясник будет сватать Еву за своего сына.
Фрау Марта боялась, что Ганс обидится за то, что она вмешалась в его сердечные дела. Но, нет. Возможно, Ганс сам искал её поддержки, но вот услышанные новости его сильно расстроили.
– Что же мне делать, фрау Марта? – он с надеждой посмотрел на кондитершу.
– Я ничего не знаю на счёт их планов, – фрау Марта слукавила. В действительности она все знала, - но мне кажется, что мастер Хенрик не горит желанием отдавать свою любимую дочь за сына мясника. К тому же, Ева и её родные заметили твой интерес, и тебе надо просто быть порешительней. Почему бы тебе самому не сосватать Еву?
– Как я это могу сделать? Мастер Хенрик уважаемый горожанин. У него семья. Я к ним даже подойти боюсь. Ведь кто я? У меня нет ни капитала, ни семьи. Нет никого, кто бы за меня хоть одно доброе слово замолвил, – ответил с горечью Ганс.
– Что ты, Ганс! Это не так. За тебя говорят твои дела. Ты – хороший мастер и никакой сын мясника с тобой не сравнится. И друзья у тебя есть: я, Йоханн, Анели. Мы все твои друзья. Зачем ты так сказал, что у тебя никого нет? – обиделась фрау Марта.
– Простите, я не это имел в виду. Я говорил о родных. Вы же знаете про моё сиротство.
– На то мы твои друзья, чтобы тебе помочь. Я подумаю, как это сделать. Что же, если сирота, то и не жениться совсем? А потом, я ведь тебе сказала, ещё не факт, что семья мастера Хенрика примет предложение мясника.
– Вы думаете? – приободрился Ганс.
– Конечно, я не знаю точно, – фрау Марта произнесла это с хитринкой в голосе, – Но, если Ева тебя заметила, и разделяет твои чувства, я бы на месте девушки не стал торопиться принимать предложение от простофили Вилли. Но, знаешь, тебе следует быть порешительней и самому сегодня подать ей какой-нибудь знак.
– Какой?
– Думаю, что пирожные и конфеты здесь не помогут. Тут надо что-нибудь другое. Более подходящее для такого случая.
– Что же?
– Когда я встретила своего Фрица, то на первом свидании он подарил мне вот это, – фрау Марта достала из корзинки какой-то сверток и положила его на стол перед Гансом. Башмачник осторожно открыл сверток. Там оказался маленький букетик ландышей!
– А как я это сделаю?
Фрау Марта рассмеялась.
– У тебя получится, - успокоила она своего гостя, – Конечно, если ты девушку любишь.
– Спасибо фрау Марта. Я сделаю так, как вы советуете.
Не теряя времени Ганс поспешил в собор.
В этот вечер, казалось, весь город пришел на мессу в собор Святого Петра. Ганс сидел, как водится, на своём месте и смотрел на Еву. Наконец, он решился ...
На ватных ногах, словно во сне, в самый неподходящий момент, во время пасторской проповеди, Ганс на виду у всего собора подошёл к Еве и не произнося ни слова протянул ей букетик ландышей. Он больше ничего и никого не видел. От волнения всё расплылось у него перед глазами. Молодой чкловек выглядел совершенно смешным и неуклюжим. Но, что бы там ни было, как бы не были удивлены Ева, её родители и вообще все находившиеся рядом прихожане, ... она взяла его букетик... Она его взяла! Он совсем не помнил, что было дальше, как он вернулся на своё место и как пастор закончил проповедь. Что он там говорил…
По окончании службы семья Хенрика направилась к выходу, но неожиданно хозяина за рукав остановил ростовщик Юлиус. Конечно, они были знакомы, но прежде никогда не общались.
– Возможно, вы решите, что это меня не касается… Я просто решил сказать … Сын господина Рудольфа – не лучший выбор для вашей дочери, – неожиданно запинаясь, тихим вкрадчивым голосом произнес ростовщик. Было видно, что он смущён.
– Какое, собственно, вам дело до этого? – освобождая свой рукав громко ответил недовольный столь неожиданным замечанием господин Хенрик.
Ева была чуть живой!
– Простите, простите, я только..., – ростовщик Юлиус что-то хотел добавить, но черепичный мастер больше его не слушал. Увлекая за собой семью, он решительно двинулся к выходу.
– Что ему было нужно? – спросила Хенрика его жена, хотя сама всё прекрасно слышала.
– Ростовщик, вероятно, хочет посватать нашу дочь, - недовольным тоном пробурчал господин Хенрик.
– Как? Ведь он же женат? – удивилась жена мастера.
– Я думаю, что он хлопочет за одного из своих сыновей.
– Боже!
– Я даже обсуждать это не желаю! – Хенрик дал понять своей жене, что разговор закончен.
Не прошли они к двери и двух шагов, как их снова остановили. На этот раз отец Мартин, настоятель детского приюта бенедектинского монастыря. Здесь в соборе он был редким гостем.
– У Вас очень хорошая дочка, господин Хенрик, – заметил отец Мартин.
– Спасибо, – ответил черепичный мастер, - но мне это хорошо известно и без вас!
– Думаю, что вам надо быть осторожней, – настоятель приюта приподнял бровь, показывая, что он на что-то намекает.
– Я и так осторожный. При моей работе без этого никак нельзя: можно с крыши свалиться! – отпустил шутку мастер Хенрик и вышел на улицу.
Ганс все еще оставался в соборе. Ангелы унесли его под купол и не хотели спускать на землю...
Стоило семье мастера Хенрика выйти из собора, как Йоханн объявил на всю площадь, что сегодня он будет играть бесплатно в честь своего друга – лучшего башмачника Люцерна мастера Ганса! И заиграла прекрасная музыка!
Люди, выходившие из собора, стали перешептываться, поглядывая на семейство господина Хенрика.
– Вам не кажется, что вокруг нас что-то происходит? – спросил черепичный мастер своих домашних и как-то по-особенному посмотрел на дочь. Лицо девушки было залито красной краской, ручки прижимали ландыши к груди, сердечко убежало в пятки, а душа упорхнула в небо!
– Ты на что намекаешь? – снова вмешалась его жена.
– Вот-вот, - ухмыльнулся Хенрик, – какие тут намёки?!
Едва Ганс вышел из собора, как увидел перед собой Анели.
– Прости, но, у меня сегодня ничего нет.
– И не надо, Ганс. Благодаря тебе я и так уже перепробовала все лучшие люцернские лакомства! Лучше постой здесь и послушай нашу музыку. Сейчас я буду петь для тебя. Пусть это будет нашим с отцом подарком за то доброе, что ты нам делал! – И, привстав на цыпочки, малышка Анели поцеловала молодого человека в щёку. После этого Йоханн заиграл красивую мелодию, а Анели запела про то, как в далеком королевстве жила красивая принцесса и её полюбил молодой башмачник. И всё в этой песне заканчивалось так хорошо!
Ганс возвращался домой опьянённый любовью, так что даже не видел дороги и дошел аж до старого моста. Когда переходил на правый берег скелеты с картин «Пляски смерти» танцевали в такт его сердцу. Несчастные висельники пели песни, а утопленники играли на скрипках!
Тем же вечером мясник Рудольф пришел в дом мастера Хенрика чтобы сосватать своего сына Вилли за Еву. Никто в Люцерне в точности не знал, как и о чём конкретно они говорили...
Было уже за полночь. Ганс не спал. Он переживал все события, случившиеся в его жизни в последние дни. Вдруг в дверь его мастерской кто-то постучал. Поначалу он подумал, что ему показалось. Но, нет. Стук стал более настойчивым. Каково было его удивление, когда на пороге увидел фрау Марту.
– Что не ждал моего визита? – спросила она, – А я смеюсь, что подумают обо мне, увидев меня в городе в такой час!
– Но, что это значит? – Ганс даже не знал, что подумать, – что-то случилось?
– Это значит, что они отказали! – выпалила фрау Марта, и тут Ганс увидел, что кондитерша светится от счастья, – Понимаешь, они ему отказали!
– Вы про что?... Я не верю. Не может быть!
– Это правда, Ганс! Правда!
– Но откуда вы знаете?
– Ганс, мои пирожные ест весь наш город! Конечно, мне пришлось что-то предпринять, но это сейчас не важно. Я очень-очень рада за тебя. Теперь у нас всё получится. Я ничуть не сомневаюсь.
– Я не могу в это поверить, но очень хочу, чтобы это было так.
– Даже не сомневайся! А теперь я пойду, пока меня здесь никто не увидел. Иначе неизвестно что о нас с тобой подумают! Спокойной ночи!
И она исчезла в темноте.
– Вы настоящий друг, фрау Марта, – крикнул ей вдогонку Ганс.
– Тише, тише, – услышал он в ответ весёлый голос кондитерши.
На следующее утро к Фрау Марте пришла со своей бедой соседка фрау Элеонора. Она задолжала большую сумму денег ростовщику Юлиусу, который в Люцерне имел самую плохую репутацию человека жадного и жестокого. Ростовщик ссужал горожанам деньги под очень высокий процент, а потом жестоко требовал их возврата. И был безжалостным, если ему деньги не возвращали. После того, как он выгнал за долги на улицу семью печатника Фрица, весь город возненавидел его. Даже пастор тогда отказал ему в причастии.
Семья ростовщика Юлиуса была ему под стать. Жену все считали очень жадной и желчной женщиной. Из-за своего характера она конфликтовала со всем Люцерном. Не было ни одной торговки, которая бы не плакала от неё. Городской судья обходил дом ростовщика Юлиуса стороной, а при виде его жены переходил на другую сторону улицы. У ростовщика было двое взрослых сыновей. При том, что их отца нельзя было упрекнуть в праздности и лени, они оба - повесы и задиры, каких свет не видывал. Сыновьям господина Юлиуса давно надлежало жениться, но ни один горожанин не был готов отдать за них свою дочь. Это при том, что господин Юлиус обладал большим состоянием, а его дом на Лебединой площади был самым красивым в городе. Поговаривали, что ростовщик несколько раз пытался сватать для своих сыновей девиц за долги. Но даже это не помогало. Все его сыновьям непременно отказывали даже под угрозой заключения в крепости.
Фрау Марта помогла бы своей соседке, но у неё самой не было таких денег. Фрау Элеонора была вдовой, кто мог бы заступиться за неё перед алчным ростовщиком, не знавшим снисхождения. Только что было делать? Вдова боялась идти одна и просила фрау Марту сопровождать её.
– Господина Юлиуса я совсем не знаю, хотя много слышала про него разного. Говорят, что это неприятный человек, не знающий жалости к людям. Я бы предпочла не иметь с ним никаких дел, – однако, увидев совсем павшую духом фрау Элеонору, кондитерша, взяла себя в руки. – Ладно, не переживай. Пойдём, что нам делать? Будем надеяться на лучшее.
В дом ростовщика подруги вошли с лёгкой дрожью. Надменная прислуга строгим голосом попросила их подождать в прихожей. Немного погодя в коридоре показалась тощая фигура ростовщика. Стоила фрау Элеоноре заговорить о рассрочке, как и без того некрасивое лицо господина Юлиуса перекосилось. Ростовщик стал напоминать инквизитора, готового опустить топор на голову жертвы. Но, вдруг что-то случилось непонятное. Хозяин дома резко изменился в поведении. Обратив внимание на фрау Марту, ростовщик неожиданно пригласил женщин в гостиную и распорядился принести им угощения. Перепуганные гостьи, не чая побыстрее закончить неприятный визит, изо всех своих сил стали отказываться. Раздосадованный господин Юлиус настаивал, но тщетно. В конце концов пришлось уступить. Ни фрау Марта, ни фрау Элеонора такого никак не ожидали.
– Конечно, конечно. Я подожду. Вам не стоит беспокоиться. Отдадите деньги, когда вам будет удобно. Никакой спешки! И не беспокойтесь о процентах. Это все чепуха, я с вас ничего не возьму лишнего, – принялся успокаивать он фрау Элеонору, всё время поглядывая на её подругу, так что фрау Марта засмущалась.
После этих его слов женщины извинились за причинённое беспокойство и буквально вылетели на улицу.
– Чудеса! – как только визитерши пришли в себя, выпалила фрау Элеонора, – Что с ним случилось? Я никогда его не видела таким. Это всё ты! Будь я одна, было бы совершенно по-другому.
– Но при чём здесь я? Я ничего не понимаю, – ответила обескураженная фрау Марта.
– Разве ты не заметила, как он на тебя смотрел?
– Тогда что это значит? Он женат, да и мне совсем не нравится. Просто тебе показалось.
– Ничего не показалось! Не знаю… Очень странный этот господин Юлиус. Но, как бы там ни было, хорошо, что всё так разрешилось. Я теперь всегда буду с тобой ходить.
– Ну уж нет! – запротестовала кондитерша. – Я, конечно, рада за тебя и не против дальше помогать, но все же постарайся в дальнейшем избавить меня от таких визитов.
Приближался вечер. Маленькая нарядная процессия, которая состояла из Ганса, фрау Марты, Йоханна и Анели направилась к дому мастера Хенрика. Ганс заметно робел, а друзья всю дорогу его подбадривали.
– Не волнуйся, Ганс, они не смогут тебе отказать! - успокаивала его Анели.
– Мы этого не допустим, – подтвердил Йохан.
– Я думаю, всё будет хорошо, – добавила фрау Марта, – по-другому и быть не может!
– Что ж, с такой поддержкой, я сам начинаю верить в успех, – приободрился Ганс.
Пока они шли Йоханн несколько раз оглядывался. Ему показалось, что кто-то все время следует за ними. Вот, наконец, они подошли к дому черепичного мастера.
Открыв дверь, господин Хенрик долго смотрел на пришедших. Он был немало озадачен, поскольку, казалось, не ожидал увидеть столь странную кампанию. Хотя застенчивый юноша успел достаточно ему примелькаться. Впрочем, черепичный мастер был наслышан о Гансе как о хорошем и старательном человеке. Знал Хенрик и Йоханна с его дочкой. Пусть уличный музыкант занимал не столь высокое положение в обществе, он пользовался у горожан искренним уважением. И дочка его была добра и воспитана. С фрау Марту мастер Хенрик лично не был знаком, поскольку не посещал кондитерских, но также знал о её добродетели. Многие его клиенты хорошо отзывались о женщине. Так, несколько лет назад мастер Хенрик поставлял черепицу соседу кондитерши и тот очень хвалил фрау Марту за честность и порядочность.
Хенрик ещё раз обвел взглядом пришедших. Потом посмотрел на покрасневшую Еву, которая робко выглядывала из-за спины матери и улыбнулся. На мгновенье Гансу показалось, что «ёлки» чуть подобрели и стали не такими острыми.
– Я естественно совершенно не догадываюсь о цели вашего визита (при этих словах фрау Марта слегка усмехнулась и подмигнула Еве, а сердце нашего молодого человека ушло в пятки!), но думаю, это хорошо, что вы пришли, – сказал мастер Хенрик и дружелюбно протянул свою огромную ручищу Гансу.
Гости вошли в дом, и мастер Хенрик собирался закрыть за ними дверь, как на другой стороне улицы неожиданно увидел бледную фигуру ростовщика Юлиуса, который стоял и смотрел на него.
– Вам что-то нужно, господин Юлиус? Вы ко мне? – крикнул через улицу черепичный мастер.
– Нет-нет, уважаемый господин Хенрик. Я просто случайно шёл мимо. Просто случайно. Всё хорошо! Всё очень хорошо! – каким-то неестественным голосом ответил ростовщик и сняв шляпу низко поклонился, – Все хорошо господин Хенрик, спасибо вам! Я вам очень благодарен!
И ростовщик Юлиус быстро зашагал по улице.
– Ничего не понимаю, – пожал плечами господин Хенрик и направился к своим гостям.
Прошло несколько дней. Как обычно, рано утром, фрау Марта в своей кондитерской раскатывала тесто, чтобы приготовить выпечку. В это время в её лавке обычно ещё не было посетителей.
Неожиданно зазвенел дверной колокольчик, и на пороге кондитерской возник ростовщик Юлиус. Прежде он никогда не заходил в её заведение. Серый и угрюмый, он казался здесь совершенно чужеродным, как будто кто-то случайно принёс в кондитерскую мешок с цементом.
– Уж не за пирожным же он? – удивилась про себя фрау Марта. Она так растерялась, что даже забыла поприветствовать гостя. С недоверием поглядывая на ростовщика хозяйка лавки машинально продолжала свою работу.
Подойдя к прилавку, ростовщик Юлиус некоторое время стоял молча, внимательно рассматривая хозяйку лавки, которая в свою очередь не знала, что ему предложить.
– Вы – хороший человек. Не такой как я, – решившись наконец, заговорил ростовщик Юлиус. – У каждого своя судьба, своя боль. Я думаю, вы меня поймете, так как много пережили в жизни. Я знаю об этом.
На минуту он замолчал. Фрау Марте стало немного не по себе. Кондитерша не могла взять в толк, что хочет ростовщик и зачем всё это говорит?
– Зачастую мы не владеем своей судьбой. Бывает, что совершаем опрометчивые поступки, ошибаемся. Я тоже в своей жизни сделал большую ошибку, за которую расплачиваюсь по сей день. – Голос ростовщика стал совсем тихим и очень-очень грустным. И сам господин Юлиус не был похож на человека, которого боялся весь Люцерн. – Меня вот в городе не любят. Вы думаете, они, эти люди, хорошие? Сначала просят, даже унижаются, когда им нужны деньги, а что потом? Большинство из них тут же спускает всё до последней монеты, не желая знать цену. Почему я должен заботиться об этих транжирах и бездельниках, их детях, или родных? Почему люди сами в большинстве своем ни о чём не хотят думать? Почему не любят работать? Почему живут в праздности и лени? В кабаках полно народу, а много ли в нашем городе мастеров? Они и в церковь не ходят, не желают расплачиваться и каяться за свои прегрешения. А я вот расплачиваюсь всю жизнь. А за что? За то, что когда-то совершил единственную ошибку, уступив мольбам родителей. Но как я мог пойти против их воли?
Фрау Марта слушала завороженная. Она по-прежнему не понимала, какое ко всему этому имеет отношение? На какое-то время господин Юлиус замолчал, очевидно ожидая реакции собеседницы. Затем как-то нервно посмотрел на дверь, опасаясь, что кто-то может зайти и прервать их разговор.
– Я очень уважаю вас и знаю, что я говорю, останется между нами. При всех ошибках, я не зря живу на этой земле. Вы – большой друг…, – ростовщик как-то совсем замялся, видимо, не зная, что говорить дальше, – … моего сына. Я им горжусь.
– Друг вашего сына? Вы ничего не путаете, господин Юлиус? – удивилась фрау Марта.
– Нет.
Ростовщик Юлиус в упор посмотрел на фрау Марту, и тут в его глазах она прочитала торжествующую гордость. Из грустного и несчастного он в мгновение превратился в счастливого человека. Фрау Марта стояла растерянная. Она совершенно не догадывалась, о ком он говорит. Его сыновей знали в городе как отъявленных молодых негодяев, а её невозможно было заподозрить в дружбе с кем-то из них. Кондитерша и видела их всего пару раз и только издалека.
– Это для него. Ему сейчас это очень нужно. Пусть это будет большой праздник. И прошу вас… Он не должен обо мне знать. По крайней мере, пока, – ростовщик Юлиус положил на стойку перед фрау Мартой дорогой кожаный кошелёк, - я знаю, что вы сумеете придумать, как передать его содержимое моему сыну.
После этого повернулся к выходу.
– Но я не понимаю: вы о ком? – наконец нашлась фрау Марта.
Господин Юлиус обернулся и перед ней снова оказался маленький, какой-то совершенно несчастный человечек.
– Я … о Гансе, – ответил ростовщик и поспешно вышел на улицу.